– Я всегда все умел планировать наперед и выполнять все намеченное в срок. В скором времени я собирался на пенсию – и ее хватило бы, чтобы жить в свое удовольствие. Однако планы мои изменились в те мгновенья, минуты или годы, когда Бог держал меня за руку. И когда я вернулся в ресторан, и лежал там распростертый на полу и видел над собой встревоженное лицо хозяина, пытавшегося казаться спокойным, я понял, что никогда больше не стану жить прежней жизнью…
– Но ведь ты любишь свою работу.
– Любил настолько, что сумел стать в своем деле лучшим. А вот теперь собираюсь завтра же уволиться, сохранив об этом самые отрадные воспоминания. И хочу тебя попросить об одном одолжении…
– Сделаю все, что хочешь… Ты всегда был отцом, который учит не столько наставлениями, сколько личным примером.
– О том и речь… Я учил тебя много лет, а теперь хочу, чтобы ты меня поучила. Хочу, чтобы мы вместе отправились странствовать по свету, хочу увидеть такое, чего никогда прежде не видел, всмотреться повнимательней в ночную тьму и в утренний свет. Возьми отпуск и поедем со мной. Попроси своего парня – пусть проявит понимание, запасется терпением – и поедем.
Потому что я должен омыть и тело свое, и душу в водах неведомых рек, выпить то, чего еще никогда не пробовал, поглядеть на горы, которые видел только по телевизору, дать проявиться той любви, что испытал сегодня, пусть хоть на минуту в год. Хочу, чтобы ты провела меня в свой мир. Я не буду тебе обузой и докучать не стану, и когда ты сочтешь, что мне надо уйти – уйду. А когда решишь, что могу вернуться – вернусь, и мы еще поездим вместе. Повторяю – я хочу, чтобы ты вела меня.
Мари сидела неподвижно. Ее отец не только вернулся в мир живых, но и отыскал дверь или окно в ее собственный мир – тот, который она никогда не осмеливалась разделить с ним.
Оба они жаждали Бесконечного. И утолить эту жажду было просто – всего лишь дать ему проявиться. И для этого не требовалось ничего, кроме сердца и веры, дающей силу, которая проникает всюду и несет с собой то, что алхимики называют Anima Mundi – Мировой Дух.
Жак остановился перед рынком, в ворота которого заходило больше женщин, чем мужчин, больше детей, чем взрослых, больше женских головных платков, чем мужских усов. До него доносился сильный запах – букет различных ароматов, которые смешались в один, возносились к небесам и возвращались на землю, принося вместе с дождем благословение и радугу.
Когда они встретились в номере, чтобы переодеться в выстиранное накануне и пойти ужинать, голос Карлы прозвучал на удивление нежно.
– Где же ты шатался весь день?
Она никогда прежде не спрашивала об этом: по мнению Пауло, такие вопросы его мать могла бы задавать отцу или давние партнеры – друг другу. Ему не хотелось отвечать, а Карла не стала допытываться.
– Наверно, искал меня на рынке, – со смехом сказала она.
– Сначала пошел следом, но потом передумал и вернулся туда, где был прежде.
– У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться – мы будем ужинать в Азии.
Нетрудно было догадаться, что она имеет в виду – перейти мост между двумя континентами. Но «Волшебный автобус» и так скоро совершит этот переезд, так к чему же торопить события?
– К чему? К тому, что когда-нибудь смогу рассказать такое, во что никто не поверит! Я выпила кофе в Европе и через двадцать минут входила в ресторан в Азии, с намерением съесть все, что там есть хорошего.
Идея и впрямь была неплоха. Пауло тоже мог бы когда-нибудь удивить приятелей. И они не поверят, и решат, что мозги у него вконец рассохлись от наркотиков – но какая разница?! Можно сказать, что он и в самом деле принял наркотик, который постепенно начал оказывать действие: это произошло днем, когда в пустом Культурном центре, где стены выкрашены в зеленый цвет, он снова встретил обитавшего там человека.
Карла, наверно, купила на рынке какую-то косметику, потому что вышла из ванной подведя глаза и брови, чего раньше никогда не делала. Новым для Пауло было и то, что она постоянно улыбалась. Сам он подумал, не побриться ли – обычно он носил небольшую остроконечную бородку, скрывавшую его чересчур выпирающий подбородок, а щетину снимал регулярно, при первой возможности, иначе его мучили ужасные воспоминания о днях, проведенных в тюрьме. Однако он не сообразил купить лезвия, а последнее он выбросил еще до того, как они въехали на территорию Югославии. Делать было нечего: он натянул купленный в Боливии свитер, надел джинсовую куртку с заклепками в виде звезд – и они вышли из номера.