– Нет. Ты должен дать один лишь обет – отдаться Божественному пути. Видеть лицо Бога в каждом стакане воды, поднесенном к устам. Слышать Его голос в голосе каждого нищего, просящего милостыню на улице. Все религии проповедуют это, и ты должен дать лишь этот обет – и никаких других.
– Мне пока еще недостает твердости, но с твоей помощью я надеюсь прийти туда, где небо встречается с землей – к человеческому сердцу.
Старец без имени сказал, что может мне помочь в этом, если я отрину всю свою прежнюю жизнь и буду послушен ему во всем. Если научусь просить милостыню, когда кончатся деньги, поститься, когда потребуется, ходить за прокаженными и обмывать их язвы. Проводить дни, не делая абсолютно ничего, уставясь в одну точку и раз за разом повторяя одну и ту же мантру, одну и ту же фразу, одно и то же слово.
– Продай свою мудрость и купи уголок в своей душе, чтобы заполнить его абсолютом. Потому что мудрость мужчин и женщин есть безумие перед лицом Бога.
– На мгновение я усомнился, что мне под силу все это – должно быть, он просто хотел проверить, готов ли я к абсолютной покорности. Но я не расслышал в его голосе ни тени колебания, и понял, что он говорит серьезно. И я знал, что хотя мое тело вошло в этот зеленый, разрушающийся зал с его разбитыми витражами, сквозь которые не проникал свет, потому что близилась гроза…
Я знал, что хотя мое тело вошло в зал, моя душа задержалась на пороге, решив вначале посмотреть, куда все повернет. Дожидаясь того дня, когда я совершенно случайно загляну в этот зал и увижу здесь других людей, кружащихся вокруг себя – и это будет не более, чем прекрасно поставленный балет. Мне было нужно не это.
Я знал, что если я сейчас не приму условий безымянного человека, другого раза не будет – дверь закроется передо мной, даже если я буду свободно входить и выходить, как это произошло в первый раз.
Безымянный человек читал в моей душе, видел мои сомнения и метания, но ни разу не показал, что готов в чем-то пойти мне навстречу – или все, или ничего. Он сказал, что ему надлежит вернуться к медитации, но я попросил, чтобы прежде он мне ответил на три вопроса:
– Берешь ли ты меня в ученики?
– Я беру в ученики твое сердце, я не могу отказать тебе в этом – в противном случае моя жизнь станет бесполезной. У меня есть два способа показать Богу свою любовь: первый – это возносить ему хвалы денно и нощно в тишине и пустоте этого зала, но это не нужно ни мне, ни Ему. И второй – петь, плясать и показывать всем Его лицо, отраженное в моем ликовании.
– Берешь ли ты меня в ученики? – спросил я еще раз.
– Птица с одним крылом не может летать. Учитель-суфий – ничто, если не может никому передать свой опыт.
– Берешь ли ты меня в ученики? – спросил я в третий и последний раз.
– Если завтра ты войдешь в эту дверь, как входил два дня подряд, я возьму тебя в ученики. Но я почти уверен, что ты пожалеешь об этом.
Карла налила вина им обоим и коснулась своим стаканом стакана Пауло.
– Мое путешествие кончилось, – повторил он, видимо, усомнившись в том, что она правильно его поняла. – Мне нечего делать в Непале.
Он был готов к слезам, к взрыву ярости, к отчаянию, к эмоциональному шантажу, ко всему, что можно было ждать сейчас от женщины, сказавшей прошлой ночью «Я тебя люблю».
Но она только улыбнулась.
– Я никогда не думала, что сумею полюбить кого-нибудь так, как я люблю тебя, – сказала Карла после того, как они осушили свои стаканы, и она снова их наполнила. – Мое сердце было запечатано, но это не имеет никакого отношения ни к психологам, ни к дефициту каких-то там веществ в организме. Я никогда не сумею объяснить того, что произошло, но в какой-то момент, не могу сказать точно, в какой именно, мое сердце открылось. Так что, я буду любить тебя до конца жизни. Я буду любить тебя в Непале. Я буду любить тебя, вернувшись в Амстердам. Когда я, наконец, влюблюсь в кого-нибудь другого, я буду по-прежнему любить тебя, может, просто немного не так, как сегодня.
Господи, – я не знаю, существуешь ли ты, но надеюсь, что ты тут и слышишь мои слова, – прошу тебя, не дай мне больше никогда в жизни довольствоваться своим собственным обществом. Дай мне мужества не бояться нуждаться в ком-нибудь и не бояться страдать, потому что нет страдания мучительнее, чем серая темная комната, куда никогда не заглядывает боль.
И пусть эта любовь, о которой столько говорили, которую столькие разделяли, от которой так мучились, пусть эта любовь ведет меня к неизвестному – к тому неизвестному, чьи очертания начали проявляться. Пусть, как сказал однажды поэт, пусть она ведет в край, где нет ни солнца, ни луны, ни звезд, ни земли, ни вкуса вина на губах, а только Тот, Другой, которого я встречу, потому что ты открыл ему дорогу.