Увлекаясь подробностями, он, кажется, забывает сам и заставляет и читателя забывать, что речь идет о хирогномонии.
Между тем, теория его не подлежит никакому сомнению; в продолжение семи лет мы применяли ее при ежедневных опытах, и весьма редко случалось нам ошибаться.
Но его теория непременно требует поддержки хиромантии, которая ее развивает и комментирует.
Д’Арпантеньи – человек с изящными манерами, прекрасной внешности и в высшей степени скромный. Нисколько не выпячивая своих заслуг, он очень скромно относится к своему открытию.
В обществе он просто умный, блестящий молодой человек и больше ничего.
Придет время, когда на него будут смотреть, как на одного из самых замечательных и самых полезных людей своего времени.
Вот как он дошел до своего открытия.
В юности д’Арпантеньи жил в провинции и часто бывал в обществе, собиравшемся у одного богатого помещика.
Этот человек имел страсть к прикладным наукам и в особенности к механике. У него поэтому часто собирались геометры и механики.
Жена его, наоборот, по закону контрастов, страстно любила искусства и принимала только артистов.
Таким образом, у мужа и у жены были назначены особенные приемные дни.
Д’Арпантеньи, который не был ни механиком, ни артистом, участвовал как в том, так и в другом обществе.
У него были прекрасные руки, и он немало гордился ими, когда сравнивали их с другими, и сравнение всегда кончалось лестными похвалами его рукам.
Он заметил, между прочим, что математики и люди, часто обращающиеся с железом, имеют пальцы узловатые, а пальцы артистов гладки и ровны.
По его словам, эти два общества демонстрировали два совершенно различных рода рук.
Он был поражен странным этим контрастом: ему были нужны иные доказательства.
Он бросился отыскивать артистов и почти у всех встречал гладкие пальцы.
Он начал посещать кузницы, железоплавильные заводы, отыскивал геометров, математиков и везде находил по большей части узловатые пальцы.
С этого дня он разделил людей на две категории: на людей с гладкими пальцами и на людей с узловатыми пальцами.
Он заметил у людей с гладкими пальцами склонность к чувствительности, самопроизволу, созерцанию, мгновенному возбуждению, заменяющему расчет, каприз, способность к суждению с первого взгляда, а вместе с тем и стремление к искусству.
У людей с узловатыми пальцами он, напротив, встретил способность к рассуждению, к порядку, расположение к цифрам, к таким наукам, как механика, земледелие, архитектура, инженерное искусство, навигация – ко всему тому, что требует приложения разума, а не чувства.
Убедившись относительно этого пункта, он не захотел остановиться на нем; изучая, сравнивая и рассуждая, он пошел дальше.
Все формы рук, в их разнообразии, имели для него значение, которое признал он только впоследствии. После многих исследований, достаточно многочисленных для того, чтоб он мог позволить себе сделать заключение, то есть после тридцатилетних занятий, он основал систему, построенную на фактах, и пренебрег отыскиванием причин.
И к чему это служит? Нет логики увлекательнее и неумолимее логики фактов. Все оспаривают, исключая вещественные доказательства. А д’Арпантеньи почти всегда представлял эти доказательства.
Поищем объяснение его открытия там, где мы нашли доказательства хиромантии: в магии. И, исходя из нее, в трех мирах.
Вот почему прежде всего мы так много говорили о них.
Мы уверены, что будем в полнейшем согласии с нашим изобретающим разумом.
Мы начнем с большого пальца, который соединяет в себе все черты или линии руки.
Большой палец
Если б и не было иных доказательств, говорил Ньютон, то большой палец убедил бы меня в существовании Бога.
Подобно животным, говорит д’Арпантеньи, мы имеем инстинктивную волю и инстинктивную решимость; но большой палец представляет только разумную волю, только разумное мышление и разумную решительность.
Высшее животное в руке, человек – в большом пальце.
Большой палец у обезьян весьма не гибкий, а потому мало или даже и вовсе не противостоит другим.
Тогда как человеческий большой палец, напротив, поставлен и организован таким образом, что всегда имеет возможность действовать иначе, чем прочие пальцы, в противном им направлении. Поэтому-то он и выражает, как уже сказано мною, внутреннее или нравственное чувство, которое мы противополагаем своему желанию, и наступающую причину, противополагаемую увлечению наших инстинктов и наших чувств. Доказательств этого положения бесчисленное множество,