Они препирались яростно и азартно, словно дети, не поделившие коробку с разноцветным «Лего». Но Хасан оказался упрямее. И голос, вдосталь потоптавшись на его болевом пороге, был вынужден уступить и исчезнуть на пару дней – в ту пору ибн Саббах частенько пытался сообразить: если скорость распространения звука в воздухе при комнатной температуре составляет примерно 1220 км/ч, а голос при столкновении с проблемой, выходящей за пределы его компетенции, отправляется в совещательную командировку в среднем на сорок восемь часов (плюс минус незначительные временные обрезки), значит, Тот, с кем голос консультируется, находится от Земли на примерном расстоянии…
Вы не поверите, но понадобилась куча времени, чтобы эта смешная задача перестала его интересовать. Куча времени и очень много боли.
А голос, разумеется, вернулся. Он всегда возвращался. И дал Хасану добро – тоже, как всегда. Собственно, Хасан и припомнить не мог, чтобы ему хоть раз запретили что-нибудь всерьез. Только на этот раз в протокольной формуле одобрения (пусть будет так, досточтимый Сейид и Даи Кабира, Хасан ибн Саббах, да продлит Аллах твои дни), дебильной и засахаренной, как любая протокольная формула, впервые прозвучала не слыханная прежде Хасаном искра хрустальной иронии.
– Ты издеваешься что ли? – угрюмо поинтересовался ибн Саббах.
– Нет, ответил голос. Ни капельки. Ты же сам этого хотел. Так получи.
И получу, – настырно сказал Хасан ибн Саббах, чувствуя, как сосет под ложечкой неприятное и незнакомое чувство. Потому что раньше Бог Хасана никогда не смеялся. Никогда.
Зонды. Зонд для адаптации концов разорванного слезного канальца, левый, правый (комплект). Зонд для аттика. Зонд желудочный для разделения спаек при операциях. Зонд зобный с отверстием. Конический для слезного канала. Зонд маточный. Зонд носовой Воячека пуговчатый. Носовой копьевидный. Хирургический желобоватый с пуговкой. Хирургический пуговчатый с ушком. Зонды для взятия соскоба. Зонд анатомический трупный с делениями.
Ступенька, ступенька, скрип, ступенька. Коридор. Тяжелый запах – Хрипунов подумал, что ТОТ САМЫЙ, но нет – кишащие опарышем кошки на пустыре благоухали сладко и концептуально, словно парфюм Paloma Picasso, а в морге было просто трудно дышать, потому что к сердцу Palomы примешивались жесткие альдегидные ноты смертного страха и формалина. Потом дядя Саша как-то сказал, что единственное, к чему невозможно привыкнуть, – это трупный запах. Амундсен говорил то же самое про холод. Хрипунов уже в двенадцать лет знал, что единственное, к чему невозможно привыкнуть никогда, – это сама жизнь.
Несмотря на внешнюю неказистость (одноэтажный кирпичный домик, по цоколь вбитый в сытную больничную землю и романтично увитый кустами мохнатого боярышника), внутри морг оказался запутанным, ледяным и сложным, как мир. Хрипунов побродил по странным закуткам и молчаливым коридорам, несколько раз зачем-то поднялся и спустился по певучим – в несколько ступенек – лесенкам и, наконец, оказался в просторном предбаннике, который выглядел – в отличие от всего прочего – довольно обжитым. Если, конечно, слово «обжитой» вообще уместно в морге. Во всяком случае, здесь был вполне привычный стол с двумя стульями, совершенно нестрашная кушетка и вешалка, на которой мирно соседствовали мужской цивильный пиджак и медицинский халат, не слишком, конечно, чистый, но и не заляпанный ничем, вроде крови христианских младенцев и ошметков их же христианских кишок. Взрослого человека, наверно, именно эти простые человеческие вещи и напугали бы больше всего, но Хрипунов вещей никогда не боялся, впрочем, он и до предбанника особенно по поводу морга не рефлексировал. Подумаешь – морг.
Заканчивался предбанник внушительной жестяной дверью, и, поскольку идти больше было некуда, Хрипунов навалился на эту самую дверь цыплячьим плечом, и она – с легкостью ночного кошмара – отворилась, и там, за дверью, в полутьме, оказался гигантский, за горизонт уходящий, металлический стол, и с этого стола – сияя ТЕМ САМЫМ прелестным стеариновым лицом – прямо навстречу Хрипунову стремительно села девушка. Голая. И совершенно мертвая.
Хрипунов попятился потрясенно, закрываясь рукой, как будто из прозекторской рванулось ему в глаза голодное взлохмаченное пламя, споткнулся о порог и вдруг заорал, натягивая и калеча голосовые связки, страшнее, чем орал от менингита перед своей помойной смертью, но зато впервые за долгие недели разумно и совершенно по-человечески. НЕ ОНА, орал он, НЕ ОНА, НЕ ОНА!!! – пока перепугавшийся дядя Саша не уронил свою упокойницу, которую сам же и посадил на минуточку, чтобы поправить волосы и половчее добраться до черепа (после трепанации скальп аккуратным окровавленным чехлом натягивается на лицо), и не кинулся к Хрипунову, растопырив толстые резиновые пальцы. А тот все орал, закатываясь и тряся головой – НЕ ОНА!!! И это действительно была не она. Просто мертвая девушка. Совсем другая.