Но ничего этого не слышал Хасан и ничего не видел, потому что лежал, скорчившись, лицом к стене, на каменной лежанке, той самой, на которой его старшая жена когда-то, тридцать, кажется, да, точно – тридцать лет назад, родила маленькую красную девочку, прожившую всего семнадцать минут. Младшая жена сперва сновала по дому мягкой встревоженной тенью, а потом села в углу и замерла там, не шевелясь, подняв к лицу крепко обтянутые холстом колени, пока не начало темнеть. Когда сумерки заплескались выше ее оплывших от старости щиколоток, Хасан ибн Саббах наконец вытер мокрое лицо и встал.
– Ты не скинула ее тогда, – не то спросил, не то сказал он затекшим от долгого молчания голосом.
Младшая жена не ответила, но глаза ее, едва различимые в темноте (стремительно прибывающая ночь была ей уже почти по шею), упрямо блеснули.
– Не скинула, – повторил ибн Саббах, – это была она. И с Хасаном-младшим тоже. Я знаю. Она.
Распаторы для отслойки кожи лица – прямой, изогнутый. Распаторы, малый и большой. Распатор для первого ребра, мощный. Распатор прямой. Распатор изогнутый, малый.
С трассы, как это ни печально, пришлось свернуть, и «ягуар» под Хрипуновым тут же поджал низкое беззащитное брюхо и заныл, жалуясь на раннесоветский асфальт и неласковые колдобины. Хрипунов, который, в отличие от большинства, механизмы, даже самые дорогие и долговечные, никогда не одушевлял, даже мимоходом пожалел бедолагу и едва ли не впервые в жизни потрепал растерянную, глазастую машину по рулю и поговорил с ней. Негромко и по-человечески.
Все-таки это было чистое пижонство – ехать в беспросветную даль на такой машине. «Jaguar S-Type R», четыреста лошадей, сто км в час за пять с половиной секунд, нулевой пробег, угрюмый взгляд, цвет запекшейся вишни. В автосалоне на Хрипунова только что не молились – такой клиент, чистый нал, родной сервис, полная страховка, раз в три месяца ТО, раз в три года – новая модель, последняя в линейке и всегда – умильные менеджеры сглатывали ядовитую слюну и задирали восторженные глазки к невидимому денежному небу – всегда сполнымфаршем. Знали бы, насколько Хрипунову все равно, он вообще не выносил диковинных аппаратов и, уж конечно, предпочел бы старенькую «бэху». Клоун жалостно качал головой – эть, молодой ты, Аркадий, головой совсем не хочешь думать. «Бэшка» тебе не по масти, ты не бандит, а честный коммерсант, налоги платишь, новые сиськи людям делаешь, тебе чистая тачка нужна, не как у всех. Бери «ягуар», и новый, понты дороже денег, а води всегда только сам – никаких водителей, никакой охраны, бизнес у тебя деликатный, лишние уши ни к чему, а пацаны, если что, всегда за тобой присмотрят, об этом даже не думай. Ну Хрипунов и не думал. И без того было о чем.
Машину опять тряхнуло, руль рванул из-под рук, как живой, – и так еще километров четыреста, предупредил «ягуара» Хрипунов, еще раз пожалев о том, что ввязался в это дикое путешествие, но самолеты предусмотрительно садились в шести сотнях верст от Феремова, а добираться на бесчисленных перекладных, пересаживаясь с поезда на «калач», а потом еще на автобус, – и часами томиться на крошечных заплеванных вокзалах в толпе недоопохмеленных соотечественников…
– В общем, надо потерпеть, – пробормотал Хрипунов. – Зачем – не знаю. Но надо.
Диссектор плевры с ползушечным приводом. Диссектор с двойным изгибом ручек. Диссектор с изогнутыми ручками. С кремальерой. С прямыми ручками (для новорожденных и детей раннего возраста). Диссектор сосудистый.
Двадцать лет хрипуновского отсутствия никак не сказались на облике Феремова. За тысячелетие своего идиотского существования город умудрился отреагировать только на два события – татаро-монгольское иго и Великую Октябрьскую социалистическую революцию. Все остальные бури пронеслись незамеченными – мимо и над полупрозрачной временной капсулой, в которой и пребывал Феремов, в сонном эмбриональном оцепенении. Желающие могут сами вообразить себе нечто вроде мухи, заточенной в недорогом прибалтийском янтаре. Когда Хрипунов был маленьким, все женщины вдруг разом свихнулись на этой доископаемой смоле. Крупногороховые бусы, серьги, полукилограммовые кулоны, но самый писк – жук или растопыренный паук из янтаря, вцепившийся золочеными лапками в шероховатый лацкан выходной двойки в уродливую обтяжку. Особо модную ценность представляли собой как раз пауки со впаянной в башку или туловище мушкой или иной насекомой тварью – паук хрипуновской мамы был без довеска, холостой, и она переживала по этому поводу искренне, но недолго. Мама. Да.