Впрочем, кое-какие мимические морщины на феремовском лике все же появились. Пара позднесоветских семиэтажек, пяток коммерческих ларьков да глумливо подмигивающий салон игровых автоматов на неизменной Красной площади с неизменным Лениным и неизменным центральным универмагом. Впрочем, другого, нецентрального, универмага в Феремове не было вовсе. Как и другой площади. И даже дорога до Дружбы 39, квартира 12, отняла не больше времени, чем Хрипунов рассчитывал. Почти как пешком. Только подъезд еще сильнее зарос безымянными кустами. И совершенно негде припарковаться.
Векоподъемник с подвижным зеркалом. Векорасширитель с опорами на надбровные дуги, левый и правый. Векорасширитель с плавающими опорами.
Те же ступеньки, те же латунные цифры – единица чуть покосилась, маленькому Хрипунову всегда казалось, что кол грозит ему корявым перстом, тот же запах на лестнице – не то умирающая черемуха, не то засыхающая урина. И никаких эмоций. Ни малейших. Это не мой дом. Я здесь не жил. Здесь жил – не я. За почтовый ящик, прибитый к двери (Хрипунов успел начисто забыть, что такие бывают), кто-то воткнул записку – «Ключывкв.10».Хрипунов попытался вспомнить, кто жил в десятой, но перед глазами плыла дорожная разметка, прыгали назад бесконечные столбы. Надо поспать. Почти сутки за рулем. Спрашивается – зачем?
Вокруг машины натекла лужица пацанов – все таких же, все тех же. Разве что футболки поярче. Да какой «феррари», мудила? Это «олдсмобиль»! Сам ты мобиль. Говорю тебе – «феррари»! Увидев Хрипунова, они уважительно примолкли и расступились.
– «Центральная» жива еще? – спросил Хрипунов всех разом, зная, что ответит все равно один – старший.
– А куда ж она денется, – степенно сказал коренастый парень с цепкими глазами будущего бандита. Подрастет, будет бензоколонкой заправлять. Если не сопьется, конечно. Хрипунов так же степенно кивнул в ответ и, уже закрывая за собой дверцу, негромко сказал парню:
– «Ягуар».
И в первый раз за много лет улыбнулся по-человечески.
Про Хасана-младшего ибн Саббах знал всегда. То есть он знал, что самолично убьет двух своих сыновей, должен убить, и убил. Одного, Рахмана, он задушил за день, прожитый без пользы и смысла: пятнадцатилетний Рахман продрых весь этот день, спрятавшись от отца в прохладной клетушке, предназначенной для хранения вяленого мяса и сыра. Честно говоря, мальчишка заслужил свою смерть – рыхлый, болезненный обжора с прыщавыми, поросшими молодым пухом щеками, он и заснул, зажав в кулаке огрызок волокнистой красной баранины, и Хасан едва разбудил его сильным пинком. У парня были закисшие глазки с желтоватыми катышками гноя в уголках, в детстве он вечно путался в материнских ногах и еще умел сочинять странные отрывистые песни, жаль никто не умел их слушать – ты что опять там скулишь, щенок? Перед смертью он успел только улыбнуться – растерянно и виновато, у него была хорошая улыбка, застенчивая, и обильно обмочился прямо отцу на ноги, а вот Хасана-младшего было жалко, он был хороший воин, совсем взрослый, с гладкой грудью и каменным характером. Да.
Однажды ибн Саббах обломал о Хасана кедровый посох – титановой крепости, красно-янтарный, отполированный до густого жидкого блеска, – и парень даже не пикнул, хотя ибн Саббах в двух местах перебил ему ключицу, он вообще за малейшее неповиновение лупил своих сыновей, как овец, но Хасан-младший не был овцой – настоящий волчонок, угрюмый, сутулый, злой, у него и шея-то ворочалась с трудом, как у волка, после того перелома; вот кому бы Хасан ибн Саббах с удовольствием передал и Аламут, и свою чертову боль, и свои чертовы дела, но Хасана-младшего НАДО было убить. И он убил.
Семь месяцев прошло с того вечера. И шестнадцать дней. А в ушах Хасан ибн Саббаха до сих пор хрустела дорога, по которой он спускался вниз, в долину, где в крошечной деревушке, в лачуге умершего прошлым летом старого сыровара, его четвертый и лучший сын, Хасан-младший, назначил свидание женщине, имени которой ибн Саббаху не сказали, да и плевать, потому что каждый скрипящий трудный шаг отпечатывал на его сетчатке новую яркую картинку из тех, что он предпочел бы не видеть никогда. Низкая комнатенка, сброшенные наспех человеческие тряпки, женская масляно отливающая коленка, мужская, натянутая сладкой мукой спина, по которой гуляют в такт торопливым толчкам молодые мышцы. И надо всем этим – запретный запах выдыхаемого вина, тошнотворный, немыслимый, липкий.