— Есть тут одно место, — сказал Макс уже в машине. — Короче, мужиков там мало, тёлки все породистые. Ну, двинулись?
Стальной конь нёсся по трассе, вылетал на встречную, мчал на красный. Лохотачки шарахались, жались к обочине. Ветер бил по щекам, отрезвляя. Братан врубил магнитолу — взревела музыка. Мы оттягивались по полной и сигналили девкам, девки махали руками.
— Смотри, какие две… — заорал Макс и ударил по тормозам.
Я завертел башкой:
— Где?
— Ща увидишь.
В натуре: блондинка и чёрненькая. Идут, задами крутят, копытцами цокают. Поравнялись с ними: блондинка ничего, худенькая, грудастая, и губы рабочие. Чёрненькая — ни рыба, ни мясо.
— Девушки! — воскликнул Макс. — Давайте покатаемся! Мы в «Студию» едем — приглашаем!
— А это не опасно? — блондинка кокетливо заморгала, и я понял, что она наша.
— Да вы шо, нет! Отдохнём, развеемся, у кореша, вот, днюха сегодня.
Девушка покосилась на подругу, та пожала плечами. Я выскочил, откинул сидение, приглашая их в салон.
— Ну, Тоооня, — заскулила блондинка. — Ну…
— Ладно, — строптивая плюхнулась на сидение.
В кабаке мы сели на втором этаже, подальше от колонок, и заказали себе водки, тёлкам — мартини. Олеся захотела кальян, Тоня — фруктовую нарезку. Олеся рассказывала о винах, Тоня молчала. Макс скалил зубы и пялился на Олесино декольте. Вот урод, это же моя тёлка! Я придвинулся, положил ладонь на её коленку, и в штанах стало тесно. Что за тупая традиция трындеть ни о чём? Сразу бы поехали, делом занялись. Моя рука поползла выше, нащупала кружевные трусики — Олеся вздрогнула и, улыбаясь, отодвинулась. Ну, шо ты ломаешься, нравится ведь. Давай сюда, поближе. Я обнял её за талию и глянул на понурого Макса, у которого с Тоней не клеилось.
— Тонь, а Тонь, — проговорила Олеся, высвобождаясь. — Тебе не нужно припудрить носик?
— Мне, — она оживилась. — Нужно.
— Мальчики, мы скоро, — многообещающий поцелуй в губы.
Виляя бёдрами, они спустились по лестнице.
— Вот сука мне досталась, — процедил изрядно окосевший Макс. — Убил бы.
И вдруг он встрепенулся, вскочил, напрягся весь.
— Шо такое?
— Вот же суки, — он сжал кулаки. — Да они нас кинули. Сортир-то вот он!
Не сговариваясь, мы ломанулись за ними, но у выхода нас томознул вышибала:
— Господа, куда это мы? А платить?
— Братуха… уйди с прохода… мы оплатим, — он вынул бумажник, сунул пару сотенных, но вышибала упёрся. — Расчёт с официантами.
Хотелось свернуть ему челюсть, но я сдержался.
— Брат, будь тут, я сам разберусь.
Наших динамщиц след простыл, я оббежал окрестности, выматерился и закурил. Обязательно кто-то праздник испортит. Вернулся я злой и подавленный, похлопал по плечу угрюмого Макса:
— Поздно рыпнулись, свалили наши козы.
— Вот невезуха!
Пришлось возвращаться и допивать водку. Брат совсем окосел и начал быковать, прицепился к чуркам, попытался объяснить им, они должны не белых баб трахать, а баранов пасти. Подоспели охранники, начали его утихомиривать. Он был красен и пыхтел, как паровоз. Взять бы автомат сейчас и всех их уложить! Но нельзя, нельзя светиться! Кое-как вернул Макса за столик.
— Везде эти недолюди, — прорычал он. — Черно… мазые хачи. И жиды. Хачи и жиды… Тьфу! Скоро белым совсем места не останется. Выживут, короче. Сгноят, — он икнул и поскрёб переносицу. — И баба эта, — он скривился. — Тонька, жидовка ведь. Как лохов развели! Как последних лохов! И тебя хачи кинули… давить… давить их, гнид, надо! — вверх поднялся сжатый кулак. — Хайль Гитлер!
Всю дорогу назад он говорил о Шамбале, арийцах и сучьей крови всех чёрных. Я терпеливо крутил баранку, хотя правильнее было его заткнуть ударом в голову. Он не Анжелка, он бы понял, за что получил. Выгрузив икающее тело истинного арийца, я передал его Катьке и укатил. Когда я злюсь, люблю гонять по трассе — дурь выветривается.
Обидно, что в твой день рождения — единственный праздник, который твой и только твой, тебя обламывают. И кто — какие-то козы тупые. Поймаю — убью. В надежде наткнуться на них, я исколесил весь район. Не нашёл. Припарковался, чтобы покурить, щёлкнул зажигалкой, и вдруг накатило — я пригнулся, вжался в сидение. Сигарета упала на пол. Такое же чувство было, когда над головой пуля просвистела: как будто ты на прицеле.
На этот раз ничего не случилось, но осадок остался. Захотелось поехать домой и уснуть. Это мания преследования. Хрен с ним, со мной. Пришьют — поделом, заслужил. Да не такие эти чёрные, прав Макс. Они сначала с Анжелкой разделаются, с малым… Надо было валить Джалиева и жить спокойно. Так ведь фиг подберёшься! Э-эх! Старею.