Раньше Ольга считала позорным плакать на людях. Сейчас же она расклеилась, и слезам не было конца. Она тонула в жалости к себе, ворошила старые раны с усердием маньяка.
Больше всего страданий причиняли воспоминания о Вано. Память снова и снова возвращалась в минуту, когда Ольга села в проклятый автомобиль. И ведь понимала, что вернись она в решающий момент с теперешними знаниями, поступила бы так же — не покорилась бы этому уроду ни за что на свете.
Воображение рисовало исходы, где всё благополучно. Можно было убежать, когда Вано покупал шампанское. Можно было по пути к морю попроситься в туалет и скрыться. И почему она не послушала внутренний голос? Сейчас спала бы, как миллионы счастливых людей. И вообще, зачем села в машину? Видела же, какое убожество за рулём.
«Дура, — ругала себя Ольга. — Комфортом соблазнилась. Ножки пожалела. Лежи теперь, как овощ на грядке, и не скули. Поделом тебе».
Когда тема недавних событий себя исчерпала, появилась тоска по близким. Если бы мать пришла хотя бы на пять минут, села рядом, положила руку и на лоб и сказала: «Держись, дочка, всё будет хорошо», Ольга всё бы ей простила.
«Зачем она меня родила? Или восемнадцать лет назад я была ей нужна, а потом стала помехой? Скорее всего, она для отца рожала. Надеялась, что ребёнок его удержит — не удержал. Получилось, напрасно мучилась. Скорее всего, так и было. Она родила второго ребёнка только потому, что отчим настоял, и назвала Тарасом — так, как он велел. Выходит, если отчим уйдёт к любовнице, Тарас тоже будет ненужным?»
Вдалеке застонала женщина, сорвалась на крик, забормотала.
«Ад, наполненный стонами. Так сделано специально, чтобы не страшно было отправляться на тот свет. Вряд ли там хуже».
Так она промучилась, пока за окнами не посветлело небо. Зарычали моторы машин, застонал ранний троллейбус. Кто-то пробежал по коридору. Скрипнула дверь. Стоны усилились, женщина перешла на крик. Она орала утробным голосом одержимой. Что с ней? Когда больно, кричат не так. Голос тише, тише. «Наверное, успокоительное укололи», — утешила себя Ольга. Радовалась она недолго — в соседней палате замычал больной с красивой фамилией Орёл.
«Интересно, какой он?» Представился худой высокий мужчина с греческим носом и полоской сжатых губ. Нет, не так. Она стёрла образ из сознания, как рисунок со школьной доски. Теперь Орёл стал тучным, краснолицым, с пористым сизым носом и мясистым затылком.
— Доброе утро, Ольга.
Девушка вернулась из мира грёз: перед ней стоял Эдуард.
— Скучно тебе?
Она моргнула два раза и закатила глаза.
— Верю. С ума сойти можно. У меня добрые вести: медики разрешили оставить у тебя это, — он поставил на тумбочку ноутбук. — Будешь смотреть фильмы. Ты быстро идёшь на поправку, через два дня тебя переведут в другую палату.
«Какая разница, — думала девушка. — Что так четыре стенки, что этак. Вот, если бы он сказал, что я через два дня смогу ходить, тогда я порадовалась бы».
Пока у неё была одна радость — визиты Эдуарда. Он стал своего рода мостом, связывающим её разум с миром, который за стенами. Ясное дело, за его благотворительностью стоит какой-то интерес, но сейчас не время строить предположения. Что бы им ни двигало, если это поможет стать на ноги, любой выставленный счёт окажется приемлемым.
Странный он человек. На губах милейшая улыбка, а в глазах — напряжённая работа мысли, будто он перемножает в уме многозначные числа.
«А вдруг он мой отец?» — предположила Ольга и мысленно рассмеялась.
— У меня сегодня дежурство, — сказал Эдуард. — Поэтому я ненадолго. Сейчас включу фильм — посмотри и сделай выводы. Так тебе хорошо видно?
Он открыл ноутбук, повернул его экраном к Ольге.
— Да? Тогда смотри, а я побежал.
Ольга ощутила прикосновение к своему плечу. Неужели? Она прислушалась к телу: оно словно состояло из едва заметных вибраций, похожих на звон.
Фильм был о мужчине, которого парализовало после перелома позвоночника. Сначала больного наполнял оптимизм, что всё обойдётся. Потом, когда он понял, что ноги отказали, впал в депрессию. И всё-таки воля к жизни и упорство подняли его из инвалидной коляски. Фильм воодушевил Ольгу, и часа два она упражнялась, посылая мысленные команды рукам. Руки не слушались, но это не останавливало её.
Утром следующего дня ей впервые не укололи морфий. Каждый вдох зарождался болевым импульсом справа в груди и растекался по телу. Колючие мурашки бегали по коже, кровь гулко пульсировала в голове. Удар сердца — маленький взрыв. Кожа на голове ныла, болели даже веки, яркий свет резал глаза.