— Да загнулся он на зоне, у него же это… сердце всё болело, и с башкой он не дружил, — успокоил я себя. — Он даже моей фамилии не знал.
— Пора тебе, брат, короче, с криминалом завязывать. Поверь, спокойнее спать будешь. Я завязал и горя теперь не знаю. Время наше прошло, пора смириться и понемногу отстёгивать бабос, — Макс вздохнул. — Всякой жидне.
— Так я ж ничего такого особенного не делал, — сказал я и заткнулся, вспомнив ночное приключение.
Ну, прихлопнул сучонку. Так ведь тысячи таких бродят — стрёмных, но с понтами. Сама виновата. Нефиг было рыпаться.
— Ничё, брат, — я похлопал его по плечу. — Будет и на нашей улице праздник.
— У меня есть мент знакомый, короче, серьёзный парень. Он бы тебе понравился. Не хочешь в ментовке поработать? Тут многие авторитеты теперь в ментах.
— Та не. Светиться пока не хочу.
— Зато крыша будет ни хрена себе.
— От пули никакая крыша не спасёт. Вот. Да и позор это… в ментовке, — я кивнул на фашистский крест. — Зачем ты это повесил? Мой дед на войне погиб, а ты…
— Дурак, — буркнул Макс и налился кровью. — Это, короче, древнеславянский оберегающий знак, коловрат. Гитлер его спендюрил и опозорил, а ты… э-эх.
Кто меня за язык тянул? Так ведь хорошо сидели, теперь надо выслушивать фигню всякую про славян, символы, крест этот. Всё равно он фашистский, хоть стреляй меня! Ну его нафиг, чтоб я ещё раз заговорил об этом. Макс — классный пацан, но больной на всю голову. Оно мне надо? Всё равно при своём мнении останусь.
— Слышь, мне ехать пора, — проговорил я, поднимаясь. — Спасибо за пивко.
На простецком славянском лице брата мелькнуло разочарование, он вздохнул и пожал руку.
— Заезжай в гости.
У кованых чёрных ворот прижался к кирпичному забору «мерин» с выбитой фарой. Красавец! Я на прощание погладил его серебристый бок и потопал по дороге вперёд, к остановке, где тусовались таксисты.
Так вот живёт человек как будто в селе, чуть прошёл — вот тебе и город, и супермаркеты. А тут гнилые заборы чередуются с каменными, увитыми плющом, и куры под ногами путаются. Идёшь по раздолбанной дороге, пылюка из-под ног летит, и никого рядом, хотя ещё день.
Краем глаза я уловил лёгкое движение, повернул голову и обомлел: на гладком сером камне танцевала бледная, похожая на ночную бабочку, тень. Мгновенье — и нет ничего. А ведь была, стопудово была! Ощутив холодок, поднимающийся по спине, я обошёл камень: ничего, никаких следов. Протёр глаза, чертыхнулся. Нет, я не сумасшедший! Она была! Была! Светло-серая, размером с небольшую дворнягу, по очертаниям похожая на летучую мышь. А, хрен с ней!
Таксисты — два даже на вид вонючих лоха — резались в «козла» на багажнике белой «Волги». Чуть дальше «Дэу» с шашечками пряталась от солнца в тени деревьев.
— Ну, шо, карпалы, кто первый едет?
Мужики переглянулись. Тот, что постарше, подёргал себя за ус, оглядел меня с ног до головы, задержал взгляд на моих туфлях и сказал осторожно:
— Куда везти-то тебя?
— Ты шо такой дерзкий-то? Не надо мне тыкать, — я с удовольствием наблюдал, как с его рожи слетают понты. — На Северную. Сколько попросите?
Усатый ещё раз глянул на мою обувь и выдал:
— Двести пятьдесят.
Вот жлобьё поганое, подумал я. На лоха, думает, напал. Ну, я покажу тебе, кто из нас лох. Ввалившись в салон, я расселся сзади и сказал:
— Ну шо, поехали?
— Поехали, — усатый положил кепку на сидение смертника, демонстрируя красную, как зад макаки, лысину.
Радуешься? Ну, порадуйся пока. Ненавижу карпал и газелистов. Газелистов за то, что ездить не умеют ни черта, карпал, потому что они — тупорылое жлобьё. Машина возмущенно закряхтела, тронулась. Я уставился в окно и принялся считать прохожих тёлок, с которыми мне хотелось бы перепихнуться. За пять минут езды таких я насчитал восемь штук, и вдруг — невысокая девчонка с темными волосами ниже плеч, в нелепой юбке, с неформальным рюкзачком через плечо, идёт, чуть косолапит… она. Она же должна была издохнуть!
— Стой! — заорал я и, едва не навернувшись, вывалился из сбавившей ход машины. — Стой! — Крикнул я уходящей девчонке. — Стоять!
Но она не слышала. Наконец я нагнал её и развернул рывком: голубые, бездарно накрашенные глаза тупо уставились на меня, маленький ротик раскрылся, верхняя губа оттопырилась и подскочила.
— Уродина. Овца безмозглая, — прорычал я разочарованно и зашагал к «Волге», из которой таращился водила.
— Шо вылупился?
Потупившись, он завёл мотор.
На месте, возле стоянки, я протянул карпале сотню и, предвкушая разборку, скрестил руки на груди. Он повертел купюру: