— Типа, привет, — Толян почесал морду, заросшую рыжей щетиной. — Шо случилось?
— Толком не знаю. Хачи жену обидели. Надо разобраться, вооот.
— Хачи, — Толян сплюнул в окно. — А жена у тебя — о-го-го! Не пускал бы одну, а?
— Её не пустишь, — я чиркнул зажигалкой, затянулся. — Запилит, мля.
— Гы… вооружился? — Толян кивнул на газету.
— А то, — я положил пистолет в бардачок. — С ними по-другому как? Они ж речь человечью не вдупляют… мочить их надо, вооот. Жаль, брату не дозвонился, он бы их на фашистский крест порвал. Ненавидит чёрных.
— Ага, совсем оборзели, в натуре. Помощь надо? Если да, то я, типа, того…типа, с тобой.
— А фиг его знает… Ты гони, гони, давай.
Ни о чём думать невозможно. Злоба так и кипит, аж через край брызжет. Толян, вон, лыбится, воткнул сигарету в свою щербатую пасть и щурится на солнце. Пофиг ему. А мне… мне… Так бы и вцепился в глотку сейчас. Или арматурой — по яйцам, чтобы не вставало больше на наших баб. Привыкли, суки, в своих аулах, что бабы кутаются, как тучи. Как нашу увидят нормальную, так сразу члену своему не хозяева.
— Уже рядом, — проговорил Толян.
Я глянул на часы: за двадцать минут домчали. Как Анжелка? Дождалась ли?
— Куда рулить?
— Она говорила… это… подожди-ка… автостоянка возле овощного рынка, вооот. И ещё там толчок где-то рядом.
Толян почесал макушку.
— А-а-а! Въехал. Это сверху заезжать надо. Значит, тут повор-р-рачиваем.
Машина проехала ещё немного, перестроилась в правый ряд и юркнула в проезд между трёхэтажек.
Ну и дорога, прям как у нас в селе. И нагажено кругом. Вонище и мухи. Алкашня с мокрой мотнёй.
— Да отвали с дороги, лошара! — заорал я, высунувшись в окно.
Алкаш забормотал и шарахнулся к забору, растаял в облаке пыли, вырвавшейся из-под колёс.
Место на стоянке было одно, в самом конце. Да и не стоянка это — резервация для барыговских лохотачек. Пока Толян парковался, я сунул ему двухсотку и выскочил.
Асоциальный элемент
«За город» для Ольги было всё равно, что «на Гавайи» или «на Луну». Не считая нескольких часов, проведённых у моря, она всё это время сидела в четырёх стенках, и сейчас смотрела на мир, проплывающий за стёклами машины, с надеждой. От позавчерашней меланхолии не осталось и следа.
Эд сосредоточенно следил за дорогой, Ольга украдкой на него поглядывала. То, что они чистильщики — понятно, и это здорово! Должен же кто-то убирать человеческий мусор. То, что бычара — инфекция, тоже ясно. Эд сказал, что сам с ним разберется: неженское это дело. Неженское, но — дело чести. Или у женщин не бывает дел чести? Если не подпускает к врагам, зачем тогда рассказал, кто она на самом деле?
Мысленно перебирая знакомых, девушка пыталась осмыслить, какую роль они играют в организме человечества. Наконец она не выдержала и поделилась:
— Я, вот, думаю… Была у меня одноклассница, которая с ходу могла наиграть любую мелодию. Абсолютный слух у неё. Значит, она — какая-то слуховая клетка?
— Глупости, — сказал он без эмоций. — Нам не дано видеть дальше собственного носа. Почему ты уверена, что организм, который мы составляем, антропоморфен?
— Антро… чего?
— Человекообразен. Но даже если так, то слуховой аппарат очень сложен, там… разные ткани. Почитай как-нибудь. Мы не можем увидеть суперорганизм сверху, вот в чём беда… Нет, не сверху — со стороны, так сказать, извне. А если бы увидели, вдруг ужаснулись бы? И развалилось бы всё. Или не развалилось бы? Или только тогда обрели бы мы истинную свободу и бессмертие?
Воцарилось молчание. Ольга смотрела, как дома становятся всё ниже, ниже… вот уже и коттеджи вперемешку с двух-трёхэтажными недостроями.
Эдуард, занятый своими мыслями, крутил руль.
— Знаешь, что такое апоптоз? — заговорил он.
— Не-а.
— У каждой клетки свой срок жизни. Наступает момент, когда начинает работать программа «умри», клетка слышит её и атрофируется.
Снова молчание.
— Так значит, — пробормотала Ольга, удивлённая собственным открытием. — Если все люди живут одинаково долго… ну, почти одинаково, то человечество — даже не существо, а кусок ткани? А Целое это…
— Я не стал бы утверждать. Может и так.
Ольга представила мир людей-нервов вперемешку с людьми-соединительной тканью. Мир людей-мышц, людей-нефронов… Кто сказал, что они тоже люди?.. И лимфоциты. Клетки крови есть везде.
— Когда мы рождаемся, уже начинает работать программа смерти, — продолжил Эд. — Она как личинка, отложенная в яйцо. Но бывает, что клетка игнорирует приказ «умри», — он замолчал.