— Она прекрасна, — шепнула Миранда.
Фердинанд осмотрел насекомое.
— Игра природы, — фыркнул он.
— Кто сказал, что природы? — возразила Миранда. — Может быть, она вылетела из лаборатории по генной модификации. Но все равно она прекрасна!
— Даже если она искусственная?
— Когда во что-то веришь, это становится реальностью.
Огромные крылья захлопали, и Миранда ощутила ветерок, которым от них повеяло в тихом ночном воздухе. Когда бабочка опять притихла, Миранда рассмотрела точечные узоры, симметрично расположенные на крыльях. На каждом крыле была спираль, точно фотография циклопического циклона из космоса. И глядя на них, Миранда почувствовала, что ее затягивает, она тонет в глазах этого двойного циклона.
Молча, взявшись за руки, они шли по краю острова, воды лагуны ритмично плескались в такт их шагам. Кажется, бабочка задела какие-то новые струны в их душах. В словах уже не было нужды, они остались где-то там, за пределами, а Миранда подошла к глазу циклопического вихря, водоворота своего идеального вечера. Она чувствовала приближение момента, решающего для этой ночи, которая останется с ней на всю жизнь. Стена, вдоль которой они шли, неожиданно кончилась, завершившись белым каменным портиком. Чуть дальше обрывалась и мостовая, уходящая прямо в темную воду. Здесь волны лагуны сталкивались и смешивались с волнами Большого канала, а на другой стороне, великолепно освещенная, открывалась сказочная панорама Венеции — пустая Пьяцетта, залитый светом Дворец дожей, уходящая вдаль набережная, извилистый поток уличных фонарей, текущий к черному горизонту. Миранда глубоко вздохнула и затаила дыхание, чтобы не нарушить тишину, как будто это было возможно, как будто она была достаточно спокойна, чтобы прислушаться к очарованию раскрывшейся перед ними картины. Здесь, именно здесь, чувствовала, ощущала, знала она, все идеальное сойдется в точку, сольется и соединится.
У воды, на самом острие суши освещал сам себя одинокий фонарный столб, отбрасывая вокруг конус неяркого света, и в этом конусе они стояли и целовались. Миранда совершенно тонула в своих ощущениях, как будто и они были частью картины, такими же вечными, как море и камни, она словно бы находилась одновременно в своем теле и вне его: плеск воды, идущие от их влажной теплой кожи запахи, прикосновение к этой коже, вкус губ Фердинанда. В это время и в этом месте, в самом средоточии Миранды, она чувствовала, как они с Фердинандом впитывают, поглощают друг друга, чувствовала себя частью всего мироздания, и все мироздание было устроено правильно. Здесь, в завораживающем очаровании этого момента. Здесь, в этом кино, где камера вкруговую объезжает любовников, тонущих в глазах друг у друга.
Да, они должны были бежать под дождем, и заблудиться, и найти убогую кафешку, и затеять глупую ссору, и встретить пьяного гондольера, и увидеть фантастическую бабочку, чтобы все было идеально, все это были необходимые предусловия для этого времени и места, все это был путь к абсолютному идеалу. А теперь Миранда видела себя со стороны, в то же время чувствуя, как впитывает в себя все. Так страстно целуя Фердинанда, она поняла, насколько безоговорочно в него влюблена, и даже если это взрыв чувств, на минуту, на один вечер, на одну ночь, она будет помнить это всю оставшуюся жизнь. Вся ее жизнь была лишь прелюдией к этому моменту, все пережитое экспрессом мчало ее сюда. Время для любви, место для любви, мужчина, которого она любит, чувства, которые она любит, ощущения, которые она любит, даже себя она любила в этот момент.
Сила и страсть момента не могли не повлиять на Фердинанда. Миранда целовала его, обнимала и гладила, и он почувствовал, что в нем самом набухает страсть, достигая уровня, для профессионала, безусловно, непозволительного, даже если его профессия имеет что-то общее с проституцией. Фердинанд заметил, что подстраивается под ее ритм, скорее инстинктивно, чем сознательно, и что дыхание его участилось. Он вдруг понял, а может быть, всегда это понимал, но запрещал себе признать, что Миранда очень и очень сексуальна. Шея вспотела, а внутри острое желание заполняло его, как ненасытный голод, и тем сильнее, чем дольше они целовались. Ему отчаянно захотелось немедленно, с места не сходя, заняться с нею любовью. Он стал искать для себя профессиональное оправдание, хоть какой-то предлог для этого сексуального порыва, но обнаружил, что думать может лишь совсем не тем органом, что всегда, а другим, взявшим верх и веско стоящим на своем где-то ниже пояса. Есть ли лучший способ добиться клятвы в любви до гроба, чем любовью и заняться? В конце концов, у него на это всего-то несколько часов, иначе придется убить ее, так что все к лучшему.