– А что твой внутренний психопат скажет на это? – еле выдавила Мендоза.
Уинтер не ответил и поднял лампу еще выше. Маленький стол у стены был миниатюрной версией стола в доме. Белая скатерть, красная подставка под горячее, серебряные приборы. Вся разница состояла только в том, что он был накрыт на одного. Поскольку это была уменьшенная версия, вместо канделябра посреди стола стояла всего одна свеча в серебряном подсвечнике.
И вместо проигрывателя пластинок здесь был переносной CD-плеер. Уинтер нажал на кнопку воспроизведения, и заиграл тот же самый вальс Штрауса «Голубой Дунай». Уинтер оглянулся на матрас и увидел на нем потертости рядом с головой Юджина.
– Теперь я понимаю, для кого предназначались собачьи миски из погреба.
Мендоза смотрела то на матрас, то на стол.
– Амелия ела за столом, а Юджин – на полу, из собачьей миски.
– Именно. Она подогревала ему готовые обеды, сваливала их в собачью миску, а себе готовила правильный здоровый салат. Потом она приходила сюда, включала плеер, и они ели вместе.
Пустые банки были составлены горкой в углу рядом с черным ведром. Там же стояла пластиковая воронка, вся в пятнах мочи, и картонная коробка с медицинскими принадлежностями. В ней были бинты, антисептик – для обработки ран Юджина, – упаковки болеутоляющих. Уинтер взял в руки маленькую баночку с лекарством и посмотрел на бирку. Рецепт на сильнодействующее обезболивающее викодин был выписан на имя Амелии Прайс.
Вернув таблетки на место, он подошел к матрасу. Кандалы и цепь фиксировались к металлической пластинке, вмонтированной в стену. Со временем металл потускнел и местами заржавел. Видно было, что ему очень много лет. Уинтер сел на корточки и попробовал поднять закованную в кандалы руку Юджина. Она двигалась легко, что было вполне ожидаемо. Эффект трупного окоченения достаточно кратковременен, через сутки после смерти тело начинает смягчаться. Пальцы были согнуты, кожа была восковой. Аккуратно вернув руку в прежнее положение, Уинтер встал и перенес лампу на уровень глаз Юджина. Стены здесь также были шлакоблоковые, но если по ту сторону баночной батареи они были чистые, то здесь они были разрисованы, и рисунки напоминали детские: они состояли из длинных черных и белых линий.
– Я пойду позвоню Хитчину, – сказала Мендоза.
– Да, давай.
– Ты должен пойти со мной.
Уинтер покачал головой и посмотрел в глаза Мендозе. Он не отводил глаза, пока она не сдалась:
– Ладно, оставайся, но постарайся ничего не трогать, пожалуйста.
42
Шаги Мендозы стихли, и Уинтер остался наедине со своими мыслями в окружении мрачных теней в тусклом свете лампы. Обнаружение этого места стало последним эпизодом в целой череде событий, начавшихся еще в доме Прайсов. Казалось, Амелия все это время вела его сюда за руку.
Правильнее было бы сказать, что все началось не с дома, а с того момента, когда он вошел в нью-йоркское кафе и увидел, как Амелия убила Омара. Все было как в кино. Завязка сюжетной линии, которая, развиваясь, кадр за кадром, сцена за сценой, ведет к кульминации и развязке. Но если подумать, то и с кафе этот сюжет начинать неправильно. Он начался со смерти Юджина. Она положила начало этому фильму.
Уинтер достал из кармана «сникерс», разорвал упаковку и начал жевать. Одновременно он подошел к стене и начал изучать рисунки. Первый из них был прост и понятен: две фигуры рядом, у обеих петли вокруг шей и крестики вместо глаз. У фигурки слева была треугольная юбка, и она была больше, чем та, что справа. Мать и сын.
Отступив, он увидел второй рисунок. Он был около самого матраса. Его тоже было легко понять. Маленькая девочка держала в руке огромный нож, напоминающий размером пиратскую саблю, а перед ней был съежившийся мужчина. Отец и дочь. Сюжет ветхозаветного мщения.
Расположение рисунка вызывало интерес. При свете Юджин должен был видеть его в первую очередь. И точно так же было с манекенами в комнате Амелии. Уинтер рассмотрел все рисунки, которые шли по стене от матраса. Некоторые были понятны, но большинство остались загадкой, потому что они подразумевали контекст, которого Уинтер не знал. Изображенные сюжеты были слишком личные. Но общее представление об истории ему сформировать удалось. Это был сюжет, который начинался со страданий и заканчивался возмездием за них.
Небольшое изображение Амелии и отца привлекло внимание Уинтера. Оно располагалось очень низко, почти на полу, и было спрятано в углу. Уинтеру пришлось опуститься на колени и водить лампой из стороны в сторону, чтобы получше его рассмотреть.
Рисунок был гораздо детальнее, чем остальные, на которых вместо тел и конечностей были палочки, вместо глаз – точки, а вместо рта – линия. Здесь тела имели форму, а лица – выражения. Амелия вжималась в изголовье кровати, а над ней нависал отец. Было и несколько деталей на фоне, из которых Уинтер смог с уверенностью заключить, что была изображена кровать из детской спальни Амелии.