Сегодня она устроилась в «имперском» зале. Не то чтобы он так назывался, Дарья не была даже уверена, что у этих залов вообще имеются официальные названия. Однако мысленно она использовала именно слово «имперский», когда забрела сюда вчера вечером. Осмотрелась бегло, услышала от Феликса, – что «все это страшная контрабанда», потому что притащено с «той стороны», а оттуда вообще «сувениры» брать не рекомендуется, – и пошла спать. Устала за день неимоверно, хотя вроде бы и не с чего: не работала, чай, а весь день дурью маялась. Но от развлечений устаешь ничуть не меньше, особенно если отдых превращается в работу.
– Прошу вас, ваша светлость!
Слуги принесли удобное, обтянутое франкским гобеленом кресло. Поставили рядом, по правую руку, резной столик красного дерева. Сервировали его – серебряный кофейник со всем, что к нему прилагается, бутылка коньяка с хрустальным бокалом, пепельница, спички, коробка папирос – и удалились, оставив Дарью наедине с прекрасным.
«Ну что ж, госпожа капитан-инженер первого ранга, начнем, помолясь?»
– Изображение! – потребовала она, бросив непроизвольный взгляд на витрину с «вечерними платьями».
«Вот же курвы, прости господи!» – о том, чтобы надеть такое на себя, да еще и в люди выйти, не могло быть и речи. Скандал и позор, других слов не подберешь.
– С чего желаете начать? – метрах в четырех перед Дарьей возник мужчина в сером фраке, красном жилете и белоснежной манишке. Она уже знала, что мужчина этот не настоящий, но не в том смысле, как Феликс или Феона, а в том, в каком можно говорить о синематографе. Это была картинка, но такого качества, что, не пощупав своими руками и не «попробовав на зуб», никогда не скажешь, что это всего лишь оптический эффект.
– Огласите весь список! – потребовала Дарья.
– Список чего, простите?
– Названия тем, – подумав мгновение и, воровато глянув, на великолепную мозаику справа, на которой черноволосая красавица совокуплялась сразу с несколькими богатырского сложения юношами самым причудливым образом, и отнюдь не тем, какой Дарья могла себе вообразить.
«Мир шлюх?»
– Представить в виде семантического дерева?
– Да, пожалуйста! – Дарья все-таки оторвала взгляд от «этого непотребства», но только затем, чтобы упереться им в огромное, не менее двух метров высоты скульптурное изображение мужского члена, с невероятным искусством вырезанное из какого-то полудрагоценного камня, отчасти напоминавшего малахит, но не зеленого цвета, а кроваво-красного.
«Не цивилизация, а вертеп какой-то!»
А между тем мужчина исчез, и вместо него возникло древо значений. Картинка, впрочем, оказалась вовсе не статичная, как можно было предположить, исходя из имеющегося у Дарьи опыта, а динамическая. Древо ветвилось. Разрасталось во все стороны. «Ветви» и «листья» принимали разные цвета и становились все мельче по мере увеличения объема отображенной в модели информации. И «в довершение всех бед», все время менялся угол обзора, как, впрочем, и индекс фокусного расстояния – дерево поворачивалось к зрителю разными сторонами под разными, иногда совершенно невероятными углами, то приближаясь, то удаляясь, смещаясь и разворачиваясь сразу в нескольких плоскостях.
«Стереометрия, твою мать! И что я теперь должна с этим делать?»
– Прошу прощения, что нарушаю ваше уединение, княгиня, но мне кажется, вы нуждаетесь в помощи.
Дарья вздрогнула и повернулась на голос. Неподалеку от нее стоял офицер в незнакомой, но вполне узнаваемой форме. Длинная распахнутая шинель – «Кажется, такие называют кавалерийскими…» – с красными звездами на рукавах с вписанным в них незнакомым символом – перекрещенными серпом и молотом. Такая же звезда заменяла кокарду на плоской темно-синей фуражке с узким козырьком. Высокие кожаные сапоги, синие брюки, облегающие голени и сильно расширяющиеся на бёдрах, серый китель с мягким стоячим воротником с застёжкой на пуговицы, перетянутый кожаным поясом и ремнями портупеи, и три красных ромба в петлицах.