Кросс развернулся и пошёл к себе. А на кухне снова осталась только тёплая лампа, звуки посуды и женщина, у которой в глазах тоже было много света и любви.
Как и ожидалось, на следующий день, ещё затемно, в комнату Кросса заглянул отец. Постучал один раз, как всегда, без церемоний.
— Поехали?
— Уже утро? — хрипло спросил Кросс, нащупывая телефон, но тут же бросил.
— Уже жизнь, — усмехнулся отец. — Я в машине. Вода в термосе, бутерброды Эмира завернула.
Через несколько минут Кросс, натянув куртку и перчатки, уже сидел рядом в кабине пикапа. Старенький, с потрёпанной обивкой, с урчащим движком, но ехал надёжно. За окнами постепенно светлело, по обочинам пробегали деревья с обледеневшими ветками, дорога, как старая венозная линия, вилась через холмы.
— Парники поплыли чуть, — сказал отец, не глядя. — Эти зимы стали мягче, но коварнее. То лёд, то дождь.
— Глобальное потепление, — пробурчал Кросс, потягиваясь.
— Ага. Или просто чертовы времена, — отрезал отец.
Несколько минут они ехали в тишине. Потом Кросс сказал:
— Ты хорошо выглядишь, кстати. Для старика.
— Спасибо, сынок. Ты тоже. Как для человека, которого я полжизни считал проблемой.
Они оба рассмеялись. По-мужски так, коротко и без обид.
Когда добрались до виноградника, день уже начал вступать в силу. Поля, накрытые инеем, парили на солнце. Рабочие, пара мужчин из соседнего села, уже возились с плёнкой, укрепляя скобы, проверяя натяжение. Отец сразу включился, показал, где обрыв, где нужно поменять каркас, где протекает стык. Кросс пошёл за инструментом, снял перчатки и тоже включился, как будто не уезжал никогда.
— Помнишь, как ты ненавидел эти штуки? — спросил отец, прикручивая перекладину.
— Да. Потому что они не стояли, как надо. У них был характер. Как у тебя.
Отец крякнул, но усмехнулся.
— А сейчас?
— Сейчас ты хуже стал. Терпимее.
— Знаешь… — отец выпрямился, провёл рукой по щетине на подбородке. — Три года назад я думал, всё. Пропало. Урожая почти не было. Завод шёл в минус. Кредиты... Меня душило это всё. А потом — бах. Ты появился. И не спрашивая, взял и закрыл всё. Просто сделал.
Кросс покосился на него:
— Это был сыновий долг. И даже обсуждать нечего.
— Я не обсуждаю. Я помню. Вот и всё.
Они снова замолчали, Исмаил пару минут смотрел на сына поджав губы, но с любовью в глазах. Где-то закричала птица. В морозном воздухе тянуло мужской работой, но внутри было спокойно.
— Дед бы тобой гордился, — тихо добавил отец. — Да и Кенаном. Он тоже молодец. Всё держит. И семью и дела.
— Без него я и не смог бы работать, — подтвердил Кросс. — Всё сам тащит и без единого упрёка...
Отец снова взглянул на него и еле заметно улыбнулся. Кросс знал, что он очень гордится своими сыновьями. И это осознание стоило всех наград мира.
Они взяли короткий перерыв. Кросс, глядя вдаль, проговорил почти шёпотом, — на днях вам на счета поступят деньги, отец. Решите зависшие проблемы, Кенану не говорю, потому что он ни за что не признается, что трудно. — Он перевёл взгляд на отца.
— Сынок?! У нас всё нормально.
Покачав головой, Кросс добавил:
— Уверен, если я начну разбирать, найду кучу задач, что требует доработки. Но у меня нет времени для этого. — Он снова посмотрел на виноградник. — Хотя я и отсюда вижу... и на ферме, много чего приметил, но не сказал.
Отец глубоко вздохнул и качнул головой.
— Тебе нужны деньги в делах. Не надо Кросс.
— Отец. Я не вытаскиваю, то что предназначено для дела.
— И сколько там?
— Пятьсот тысяч.
Исмаил приподнял брови.
— Да ты что?! Это ж пол миллиона! Не надо.
Кросс выдохнул и поправив перчатки пошёл прочь, к рабочим.
Дни тянулись и как-то он проснулся позже обычного. Эмира забунтовала, громко, по-матерински, не терпя возражений: