— Оставьте моего мальчика в покое! Ему уезжать через два дня!
Исмаил с сыном не смели ей противить. Приказ был выше их ранга. И Кросса никто больше не беспокоил, он валялся в кровати до обеда.
Дом был почти пуст, когда Кросс проснулся. Мать с невесткой уехали в город за покупками, отец на собрание с местными виноделами, Кенан возился где-то на ферме, как обычно, а дети, по всей видимости, были у соседей.
Его встретила тишина. Она бывает такой гулкой, как в гостинице, или бывает тревожной, как в деловых залах, но здесь, в доме, она казалась старой и родной, знакомой с детства, лечащей, успокаивающей... Кросс прошёл босиком по деревянному полу, накинул на плечи старый тёплый кардиган, который висел в прихожей на том же крючке, где когда-то висела его школьная куртка. Взял чашку крепкого чая и вышел на веранду. Воздух пропах мокрой землёй и дымом тянущимся с труб, и кажется яблоками, возможно забытыми на подоконнике. Перед ним раскинулся двор. Лёгкий снег подтаивал, оставляя тонкие ручейки, стекающие по плитке. На перилах сидел воробей, неподвижно и спокойно рассматривая его словно они были знакомы и он тоже помнил Кросса.
Он сел на ступени, медленно и осторожно, чтобы не спугнуть. И ему так было хорошо. Как же ему было хорошо дома… Здесь нечего доказывать. Не нужно быть первым. Не нужно решать, бороться, конкурировать. Можно просто дышать полной грудью и ощущать защиту даже от стен.
Кросс прикрыл глаза и глубоко вздохнул.
Он вспомнил, как в детстве прятался в винограднике с книгой, как бежал с братом к реке, как помогал отцу чинить старый сарай. Как с дядей Ибрагимом они так же гоняли мяч, как сейчас он делал это с детьми своего брата. Всплывали образы, как кадры старой плёнки, слегка выцветшие, но живые. И ни один из них не имел отношения к его взрослой, Нью-йоркской жизни.
Он посмотрел перед собой и взяв чашку, отпил чаю, от которого поднимался густой пар. Потом вынул телефон из кармана, глянул что там накопилось за эти дни. Несколько уведомлений, пропущенные звонки, предложения сделок, письмо от личного помощника. Всё по делу. Всё знакомо. Но он просто выключил его, без напряжения и сожаления.
И совершенно не боялся, что что-то развалится в его отсутствие. Потому что всё было построено правильно.
Кросс Бегович был основателем инвестиционной группы, владельцем крупной компании с офисом в Нью-йорке. В его портфель входили биржевые инструменты, цифровые активы, венчурные инвестиции, коммерческая недвижимость. Он начинал сам, с трейдинга, днями и ночами сидел у мониторов, ловил волатильность, выходил в плюс. Но когда масштаб стал серьёзным, он выстроил систему.
Больше пяти лет назад он сделал стратегический ход: переманил одного из ведущих аналитиков из Valen & Co. Capital, закрытой инвестиционной компании, где кадры держатся за своё место обеими руками. Так появился Джон Лоуренс, его помощник, крепкий, сдержанный, холодноватый, но с цепким умом и математической точностью. А потом ещё один трейдер, Дэн Мартин.
Кросс отдал им оперативное управление, доверил всё, кроме главного. Джон знал каждую цифру, курировал команду риск-менеджеров, контролировал движение средств, что заходило, что распределялось, что замораживалось. Он не лез в публичность, но держал в руках финансовый пульс. Дэн полностью руководил и контролировал трейдинговый зал.
Он предусмотрел всё: уставы, нотариальные ограничения, юридические ловушки. Без его согласия невозможно было продать актив, снять средства, изменить структуру. Но дела могли двигаться и в его отсутствие. Просчитал всё до мелочей. И это была его личная гарантия, даже если он исчезнет, всё останется на месте и будет работать. И реально, настоящая свобода — это когда система живёт без тебя. Не хуже, чем с тобой.
Позже он спустился в подвал, в огромное помещение разбитое по секторам. Старый, холодный, пропахший вином и дубом. На полках стояли бутылки с их фамильной этикеткой. В углу он нашёл архивные коробки, фотографии времён его детства, вырезки из газет. Достал одну, пожелтевшую статью, где дед и отец с братом позировали на фоне первого урожая. И внизу, почти незаметно, он сам, маленький, в сапогах и с грязными коленками. Улыбка такая простая и искренняя, без усталости, без охраны и планов.
Он присел на ящик, развернул фотографию к свету и поднёс ближе. Ухмыльнулся.
Потом прошагал вглубь, в заброшенный зал, где когда-то гремели шаги и крики. На полу местами залежалась пыль, терпкий запах сырости и старой резины ударил в нос. В углу темнел ринг, верёвки провисли, как усталые плечи. Несколько тренажёров стояли накрытые клеёнкой, словно трупы, забытые на складе.