И когда ей стали задавать вопросы личного характера, она сбилась. Он не сводил с неё пронзительного взгляда, словно держал в ловушке. Прекрасно осознавая, что больше всего она стеснялась именно его. Но именно эта реакция, вызванная им намеренно, играла ей на руку.
— Скажите, сколько было вам лет, когда вас забрали к себе погибший Ишикава или кто-то из системы?
— Шесть.
— Что происходило дальше?
— Меня учили выживать.
— Можете рассказать вкратце, каким образом?
Рэйко глотнула. Собравшись с силами, стала рассказывать:
— Изнуряли всякими трудными условиями. Голод, холод, издевательства, пока я перестала реветь и начала бороться и защищаться. Потом меня стали обучать драться.
По залу прошёлся гул. Присяжные шептались.
— Погибший Ишикава с первых дней присутствовал рядом?
— Нет, он появился, когда мне было уже двенадцать лет.
— А до этого кто был?
— Старик один. Его убили. И на его смену пришёл Такэо.
— Сколько ему было лет на тот момент?
Чуть больше сорока. Я не помню точно. — Она на минуту опустила свой взор, потом снова посмотрела невидящим взглядом в зал.
— Как он к вам относился, Рэйко? — спросил участливо адвокат.
Она взглянула на него и тихо сказала, — не как к ребёнку.
Поднялся шум и после стука молотка затих.
— Что он делал, вы помните?
— Гладил меня, обнимал, брал на руки. Учил меня драться, стрелять и всегда трогал при этом.
— Вы возражали?
— По началу я не понимала. И… думала, что он проявляет ко мне простую заботу, отеческую.
— А после?
Она опустила голову и её руки затряслись.
— Соберитесь пожалуйста, — попросил адвокат. В зале наступила гулкая тишина.
Кросс поднялся и вышел из зала суда. Он не смог слушать дальше, его трясло. У входа он закурил. Ему было слишком плохо. Через несколько минут пошёл на парковку, сел в машину и уехал. Не хватало воздуха, не хватало терпения. Хотелось кричать, ломать, рушить всё вокруг. Он гнал без дороги, пока в конце концов не остановился на пустынном берегу. Вышел, хлопнув дверью, подошёл к воде и издал звериный крик. Сдерживать больше было невозможно.
А после упал на колени и прикрыл лицо руками.
— Суки… черти поганые… — вырвалось из него, больше рычание, чем слова.
Сколько он просидел там, он не заметил. Время исчезло. Смотрел на морскую даль, загоняя вглубь картины, для которых не существовало слов, но которые вспыхивали в голове слишком ясно. И лишь немного успокоившись, всё же вернулся назад.
Резко усиливающийся гул ударил ему в уши, когда двери распахнулись. Вспышки камер резали глаза, репортёры напирали, выкрикивали вопросы, тянули руки с диктофонами. Казалось, здание содрогается от этого гвалта. И вдруг, в центре всей этой мясорубки он увидел её. Рэйко, исхудавшая, бледная, в обнимку с Такахара. Она тихо плакала. А он держал её под локоть, сдерживая собственные, мужские, редкие, но настоящие слёзы.
Мир вокруг словно провалился. Для Кросса перестали существовать крики, вспышки, чужие глаза. Осталась только она. И в тот миг, когда её взгляд поймал его, она рванулась из рук покровителя в его сторону. Репортёры взвились, начали кричать ещё громче, но Кросс уже шагнул навстречу. Он подхватил её, как хрупкую статуэтку из японского фарфора. И прижал к себе, забирая всю скопившуюся в её душе боль. Пригнулся и закрыл глаза. Он прижался своей щекой к её мокрой от слёз, обхватив одной рукой её голову.
Шум никуда не делся, он гремел вокруг, как буря. Но в этом бурлящем аду они стояли вдвоём, в своей тишине.
— У нас получилось, малыш… — шептал он хрипло, губами касаясь её виска. — Всё получилось…
После оглашения приговора Рэйко Танака не выпустили на улицу сразу. По настоянию адвокатов и при согласии суда её направили в частную клинику. Три недели под наблюдением врачей, была обязательной реабилитацией после почти полутора года в тюрьме и бесконечных допросов. Врачи фиксировали истощение, бессонницу, нервное перенапряжение. Такахара оплатил лечение и выступил гарантом: паспорта у неё всё равно не было на руках, но суд предоставил все бумаги, которых клинике оказалось достаточно.
Она впервые за долгие месяцы спала спокойно. Белые стены и запах антисептика казались раем по сравнению с бетонными камерами и криками за решёткой. Ела горячую еду, разговаривала с психологами и читала книги, слушала музыку.
Тем временем адвокаты занимались оформлением её документов. Экстрадицию фактически заменили добровольным возвращением: государственные органы закрыли процесс, а японское консульство готовило пакет бумаг для выезда. Уходил месяц. Целый месяц ожидания и осторожной надежды. Такахара навещал её почти ежедневно. Он говорил мало, но его присутствие придавало уверенность. И каждый раз, когда он входил в палату, её взгляд становился светлее: теперь она знала, что дорога домой открыта.