В этот момент он вспомнил своего дядю Ибрагима. Того самого, кто учил его драться и стрелять, закалял в нём сильный дух хищника.
— Мужчина должен быть готов ко всему: к войне, к голоду, к предательству.
— Почему, дядь Ибрагим? — ему тогда было шесть с небольшим. Они сидели после тренировки под стволом старого дерева, к которому была подвешена самодельная боксёрская груша. Ибрагим снимал повязки с рук, сбитое дыхание ещё не восстановилось, и он говорил медленно, размеренно, вбивая в память мальчика, каждое своё слово.
— Потому что взрослая жизнь, сынок, как зверь в засаде. Она нападает без предупреждения. И твоя реакция должна быть мгновенной, без страха и сомнений.
Он взглянул на племянника с ироничной улыбкой, но глаза оставались серьёзными, тяжёлыми. Кросс смотрел на него в ответ тем самым печальным взглядом ребёнка, который не хотел верить, но понимал, что выбора у него нет.
— Если силы врага больше твоих, — продолжал Ибрагим, — ищи спасение. Тяни время. Подводи его к засаде. Строй ловушку. Так, чтобы он или потерпел поражение, или отстал.
Он сделал паузу и добавил жёстче:
— Если на равных — бей до конца. Ни секунды сожаления.
— Но…?
Ибрагим положил ладонь ему на плечо.
— Если не ты, то он тебя. Другого варианта не будет, Кросс.
Он встал под струи горячего душа уперевшись руками о плитку на стене. Вода стучала по плечам, пробивала кожу, тело наконец отозвалось теплом, и вместе с этим приходило знакомое чувство, далёкое от радости и эйфории победы. Это была холодная арифметика, каждая пуля имела цену, каждый шаг тянул за собой долг, каждая победа означала лишь отсрочку следующего удара. «Десять миллионов закрою», — сказал Кода. Слова японца весили жизнь, но жизнь легко обесценивалась, когда за ней вставала новая цель. И он понимал это отчётливо.
Взгляд будущего мертвеца, в чём Кросс был уверен, человека, оставшегося без уха его рукой, предсмертные крики остальных, вонзившиеся в ночь, всё это стучало под его кожей, впитывалось в кровь, отдавалось тяжёлыми волнами в голове, вспыхивало кадрами перед глазами, звуками, которые уже навечно осели в памяти.
Теперь он понимал, о чём говорил дядя Ибрагим. Тот, что прошёл войну и пережил десятки таких дней, какой выпал Кроссу сегодня. И каждое его слово оттуда отзывалось в груди не наставлением, а истиной, проверенной, кровью.
Кросс примкнул лбом к стене и зажмурил глаза. Из него вырвался стон, похожий на рык загнанного зверя.
К середине ночи Тоггет уже ждал его в аэропорту. Всё шло, как в бреду: чемодан, паспорт, регистрация, и вот они уже в салоне. Самолёт взял разгон, полоса дрожала, как натянутая струна, двигатели утрамбовывали воздух в ровный рёв. Кросс откинул голову и закрыл глаза, позволив пару часов пустоты. Без Кода, без латино в сборной бригаде, без Пайн-Барренс и крови на воротнике.
Он подумал о Милене. О запахе её волос, о взгляде больших зелёных глаз, о голосе и улыбке, о том, как её ладонь однажды коснулась его щеки. И уснул.
Когда он открыл глаза, в иллюминаторе уже рождалось утро, бледная полоска света проступала на горизонте, и солнце поднималось над облаками, рассыпая длинные золотые лучи по серой вате неба.
Пересадка в Сиэтле прошла быстро. Сон прибавил ему сил, и он уже не чувствовал себя таким разбитым, как прежде. Тоггет тоже выглядел бодрым, в нём чувствовался заряд, и удивляться было нечему: он летел к близкому другу, для него это было путешествие.
Кросс посмотрел на своего старого товарища.
— Фрэнк, дружище?..
Тоггет обернулся с улыбкой.
— Я не утомил тебя своими делами?
— Они дают мне вкус жизни, — ответил тот с твёрдостью.
Кросс беззвучно рассмеялся и кивнул, как бы поблагодарив за ответ.
Как обычно, он не терял времени, сразу по прилёту, взял машину напрокат, в аэропорту. Дорога по холодным улицам Анкориджа заняла не больше часа, и вскоре они уже сидели в гостиной Дэвида Хейла.
Когда Кросс рассказал о произошедшем, мужчины по началу вспыхнули эмоциями, упрекали его в безрассудстве, в слишком большом риске. Но чем дальше он говорил, тем сильнее их голоса становились тише. В итоге они только молча слушали, расширив глаза. Тоггет выглядел особенно потрясённым, это даже немного развеселило Кросса. Он поднялся, прикрыл ладонью глаза и отошёл к стене. Хейл лишь качал головой.