В ту же секунду прогремел взрыв.
Зал содрогнулся, пол ушёл из-под ног, оглушительный гул разорвал воздух. Его тело инстинктивно пошло между девочкой и огнём. Термический заряд вспорол пространство. Пламя рвануло вверх огненной стеной, из-под сиденья вырвался столб раскалённого газа. Взрывная волна разнесла стекло в крошево, осколки впились в кожу, как песок или мелкий гравий.
Дым закатил ложу в вязкую черноту. Воздух наполнился металлическим запахом крови и горелого пластика, едким чадом, от которого сводило горло.
Шум исчез, но в ушах раздалось сплошное гудение, тяжёлое, как звон колокола. Мир стал большим и сплошным, серым пятном.
Руки инстинктивно обхватили тонкую, дрожащую спину девочки. Кожа под пальцами была влажной от пота и ужаса. Он уже не думал ни о чём, кроме одного — закрыть её собой, чтобы шрапнель и рвущиеся куски не нашли её сердца.
Кресло рядом вспыхнуло до углей, горячая волна ударила в лицо. А в нос ударил жгучий запах плавящегося пластика и крови.
Кода кричал, его отбросило волной. Крик Такахара и остальной гул ревущих людей утонул во взрыве. Кросс почувствовал, как по ногам течёт кровь от пореза и мелких осколков, как кожу щиплет от жара. Он стиснул зубы и прижал девочку к себе крепче, ограждая лицо и шею своей грудью, пригнувшись головой вниз.
В то время, как взрывная волна добила слух окончательно, остался только внутренний звон. Всё сузилось до двух силуэтов в пламени — его и её. Последнее, что он ощутил, это был удар в виски, тепло маленького тела под руками. А потом темнота сомкнулась.
Часть III Глава 18
Монотонный звук аппаратов медленно прорезал тишину. Веки тяжело поднялись и мутная пелена перед глазами, стала постепенно прорисовывать чёткие контуры окружающей картины. Словно через толщу воды, послышались женские голоса и он увидел лицо матери. Её глаза наполненные слезами. Она склонилась над ним протянув руки.
— Мама… — голос сорвался и утонул где-то в мыслях.
Во рту давила пластиковая трубка, холодная и чужая, не выпуская слов наружу. Он даже дышать не мог самостоятельно и равномерный поток воздуха в лёгкие обеспечивали подключённые к его телу аппараты. Каждое движение грудной клетки оказывалось усилием и работой бездушной машины. Кожу на лице и на всём теле тянули бинтовые повязки. Он ощущал себя не человеком, а замотанной в кокон мумией, неподвижно распластанной на постели в интенсивном отделении клиники, куда его сразу доставили после терракта.
Две долгие недели Кросс оставался в глубокой коме, пока врачи отчаянно боролись за его жизнь. И лишь когда состояние стабилизировалось, родным сообщили об этом. Эмира и Милена не отходили от его постели ни на час, спали по очереди, караулили его дыхание, ждали возвращения, боясь упустить миг.
Вся семья, узнав о трагедии, тут же прилетела в Нью-йорк. Исмаил снова слёг, Эсма с детьми поселились в квартире Кросса. И всё словно повторилось, беда сплотила всех. Друзья, партнёры, знакомые, все были взбудоражены. Репортёры дежурили у подъезда клиники, вылавливая любого, кто мог бы сказать хоть слово о его состоянии.
Дочь Кода отделалась лишь лёгкими ранениями и спустя несколько дней выписалась домой. Весь удар взрывного устройства принял на себя Кросс Бегович.
Когда сознание вернулось, он с ужасом понял, что план вышел из-под контроля. Последствия стоили ему не только собственного здоровья, но и принесли горе его семье. Перед глазами всплыло прошлое, как на суде прокурор Дельгадо когда-то сказал ему — «вы рискуете здоровьем и даже жизнями своих близких…» Тогда Кросс едва не взорвался от злости и готов был заткнуть это обвинение, чуть ли не физически. Но теперь он горько согласился, именно так и было. Он рисковал не только собой.
Прикрыв глаза, Кросс тут же вновь открыл их, прислушиваясь. Звуки стали чётче, голоса матери, Милены и брата.
— Сынок… хвала Господу, ты жив, мой мальчик, мой Кросс… — Эмира рыдала, держала его ладонь.
— Любимый… милый мой… красивый, сильный… — Милена плакала и гладила его по груди.
— Брат, чёрт возьми, выкарабкивайся! Ты обязан. Ради нас всех. Ради своих будущих детей! — голос Кенана звучал твёрдо.
Кросс посмотрел на него, медленно опустил веки и снова открыл, подал знак, что он слышит.
— Вот так, — Кенан кивнул, — я понял тебя.
Эмира не выдержала:
— Ни дня он больше не останется в Америке. Ни дня! Или я буду рядом, и на работе, и на встречах, везде…
— С пистолетом, — добавил Кенан с усмешкой. — Как в том фильме со Сталлоне: «Стой, а то мама будет стрелять».
Комнату заполнил его громогласный смех. Даже Кросс глазами выдал его.