Милена с Эмирой и вся его семья, о происходящем, о всей этой истории с наградами, узнали из новостей. Потом звонили и наперебой поздравляли его. Кросс смеялся, отвечал всем, и с глубоким ощущением лёгкости, и уверенностью в завтрашнем счастливом дне.
Да, он был счастлив: его семья больше не жила в тревоге и панике. Родители отпустили старую идею «бросить всё и вернуться в Боснию». Теперь всё было иначе. Теперь они смотрели на него как на капитана, который выжил в шторме и держит курс твёрже прежнего. И только теперь, с полными лёгкими, очищенными, свободными, впитывающими кислород до самого дна, он чувствовал себя готовым снова идти вперёд. Как корабль с надутыми ветром парусами, он входил в новый год и в новые планы.
Сам же Кросс должен был прибыть позже. Чуть ли не с гостями. Заниматься праздником у него не было времени. Тем более что Джон и Дэн находились я Японии уже второй месяц и оттуда уже должны были лететь к нему в Боснию.
Кросс с Такахара и Хантингтоном занимались в срочном порядке делами, закрывали хвосты и подбирали все остатки, чтобы он мог со спокойной душой посвятить последующие недели своей семье. Медовый месяц с Миленой они решили провести в Боснии, дома. Она не возражала.
Милена давно стала частью их семьи, и это чувствовалось в каждом жесте. Она называла Эмиру мамой, Исмаила — папой, Кенана — братом, Эсму — сестрой, а их детей — «сынок» и «доченька». В этих словах не было формальности, только искренняя потребность принадлежать. Эмира отвечала ей такой же теплотой. Часто обнимала, называла «доченька» вслух, и Милена вся светилась, как девочка, которой наконец позволили почувствовать себя любимой.
Кросс видел это молча и понимал, как сильно ей была нужна семья, любовь родных и близких. Он как-то поделился с матерью её историей и об аварии, в которой погиб её отец. И с тех пор Эмира относилась к невестке ещё сердечнее. Она делила материнское внимание поровну между ней и Эсмой, чтобы никто не чувствовал себя лишним.
И каждый раз, наблюдая за этим, Кросс ощущал, что его сердце стало спокойнее. Милена нашла дом, не только с ним, но и в их семье..
Високо не видел такого никогда. Заранее были забронированы гостиницы, квартиры, даже небольшие дома в округе. Казалось, что в город пожаловало международное делегационное шествие, и всё это лишь ради одного события — свадьбы Кросса Беговича, сына этой земли, вернувшегося как герой. Сотни гостей из США прибывали рейсами в Сараево, и оттуда колоннами машин двигались в небольшой город, словно в нём намечался саммит мирового уровня. На улицах шептались: «Америка едет в Високо».
Кросс прилетел первым. Он хотел успеть всё проверить, подготовить, встретить своих. Но когда он появился на родной улице, его ждал ещё один сюрприз, о котором он и не догадывался.
Во дворе, под лёгким снежным светом, не далеко от родительского, стоял двухэтажный дом, аккуратный, с белым фасадом и тёмной черепичной крышей. Новые окна сияли, на крыльце висела свежая ковка. Внутри уже сделали ремонт: светлые стены, мебель, которую выбирали Милена с Эмирой, всё под вкус невесты.
Исмаил и Кенан стояли рядом, переглядываясь.
— Это тебе и Милене, — сказал отец. — От нас. Пусть у вас будет свой дом здесь, в Високо.
Кросс не сразу ответил. Он провёл рукой по холодному камню стены, задержал взгляд на окнах и только потом посмотрел на родных. Слова застряли в горле. Он лишь кивнул и сжал их руки.
Теперь у них с Миленой был не просто угол, а память, оставленная отцом и братом. Отдельный дом, вписанный в историю семьи. Дом, который останется детям и внукам. Дом, который связывал его Америку и его Боснию.
Часть III Глава 21
Зал ресторана сиял, словно дворец. Высокие потолки с подвешенными хрустальными люстрами отражали мягкий золотистый свет. По периметру сверкала подсветка, создающая эффект вечернего свечения. Над головами гостей тянулись гирлянды тонких огоньков, образуя небесный купол, похожий на звёздное небо, которое спустилось в зал.
Столы были накрыты белоснежными скатертями, каждый украшен массивными композициями из живых цветов: белые розы, лилии и немного красных акцентов, символизирующих страсть и любовь. Хрустальные бокалы и фарфоровая посуда сверкали под светом, в сервировке выверенной до сантиметра.