— А помнишь быка?
Кросс усмехнулся.
— Какого именно? Их тут десятки.
— Того самого. С рваным ухом. Когда он на меня сорвался, а ты ему мешок с песком под ноги швырнул. Спас, между прочим. Хотя мог бы и понаблюдать со стороны.
— Я вообще-то рассчитывал, что он тебя слегка заденет, — невозмутимо бросил Кросс. — Для профилактики.
Кенан фыркнул, и после они оба рассмеялись. Смех был простым таким и тёплым, родным. Кенан сел рядом и обхватил младшего брата за плечо, обнял. И снова им пятнадцать и тринадцать... Кросс широко улыбнулся и посмотрел на него. Тот хлопнул его по плечу и кивнул, подхватывая общую мысль.
А когда солнце стало биться в окно, их позвала Эсма, завтрак был готов. Ароматы свежих яиц, лепёшек и мёда заполонили дом. Дети уже сидели за столом, споря, кто расскажет дяде Кроссу свой сон первым. Он сел, и невестка, улыбаясь, поставила перед ним огромную чашку молока и пироги.
— Кушай, герой. Говорят, ты сегодня впервые за три дня стал полезным.
Он усмехнулся, посмотрел на брата, и без слов кивнул: «Считай, отработал».
После завтрака они снова вышли на улицу, и Кросс, не дожидаясь приглашения, сам потащил мяч. Играл с мальчишками, как будто снова стал пацаном. Потом Сельма вновь позвала его к снеговику, поправить шарфик, «чтобы не замёрз». Он стоял, глядя на неё, и понимал, что никогда не будет чужим здесь. Никогда.
Кухня уже вымерла, за столом остались только крошки, остывший чайник и чуть подогретый воздух после большого ужина. Свет приобрёл матовый и тёплый оттенок. Эсма, закатав рукава, мыла посуду под тихий плеск воды. Из соседней комнаты доносилось дыхание дров в печке и далёкие голоса детей, кто-то, видимо, спорил из-за книжки.
Кросс стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он не собирался мешать, просто… наблюдал. В этом было что-то странно умиротворяющее, застыть в тени кухонного света и не делать ничего. Эсма почувствовала его взгляд, но не повернулась сразу. Только после того как вытерла руки о фартук и поправила выбившуюся прядь.
— Что, голоден опять? — улыбнулась она. — Или пришёл за ночным разговором?
— Ни то ни другое, — ответил он. — Просто… хорошо тут.
Она кивнула, не удивившись.
— Это наш дом. Он лечит. Особенно после долгой разлуки.
Он подошёл ближе, небрежно подхватил чистую тарелку и начал вытирать её полотенцем, которое лежало у мойки.
— Ты стал другим, — сказала она, не глядя на него. — Не просто отдыхаешь. Ты внутри как будто стал… тише, мягче что ли.... Но не слабее, нет. Скорее… как будто тебя больше не разрывает.
Кросс усмехнулся, коротко.
— Видимо, просто на время затихло.
— Нееет, — покачала она головой. — Это не про внешнее. Я тебя видела раньше, ты был острый, будто весь из стекла. Даже улыбался словно в долг. А теперь… у тебя в глазах тепло. Даже когда ты молчишь.
Он молчал. Тарелка в его руках была уже сухой, но он всё ещё держал её, не хотел отпускать ни этот разговор, ни эту минуту.
— Я просто стал ближе к себе, — сказал он наконец и вздохнул. — Здесь это легче. Вы… помните меня, настоящего.
— А мы никогда тебя и не забывали, — спокойно ответила она. — Даже когда ты был далеко. Даже когда не звонил. Мы всё равно тебя ждали. Всегда.
Он кивнул и улыбнулся.
— Мне иногда кажется, я потерял себя, знаешь... Там, в Нью-йорке. Или продал, за то, что теперь умею.
— Возможно, — мягко сказала она. — Но ты ведь вернулся. А это всегда значит больше, чем потеря.
Он посмотрел на неё. Долго, в задумчивости. И в этом взгляде было всё и благодарность и сожаление и принятие.
— Спасибо тебе, Эсма.
— За что?
— За то, что ты говоришь просто. И точно.
Она улыбнулась, но не ответила. Просто снова опустила руки в воду, и шум крана стал чуть громче. А потом добавила:
— Спи. Завтра отец с утра тебя утащит, — бросила она через плечо. — Он с вечера планирует тебе сюрприз.
Кросс засмеялся.
— Угадаю. Парники.
— Парники, — кивнула она. — Но с ним ты поговори. Он не скажет, но рад, что ты здесь. По-настоящему рад.