– Великолепно! – прокомментировала Грета, подходя к столу. – Налей-ка, братец!
Она не уточнила, но слуга был опытный – начал с водки, и, лишь наполнив рюмку почти до краев, перешел к кофе.
"Кофе…" – Грета прищурилась и втянула носом воздух.
Шдэрх, как и следовало, пах грозовой свежестью, сигара – черным табачным листом с предгорий Йяфетской Стены. И аромат кофе, что характерно, не вызывал и тени сомнения.
– Кто варил кофе? – спросила Грета.
– Лука, – сразу же ответил слуга.
– И когда же он начал? – вопрос по существу, а не лишь бы как. Все можно успеть вовремя, кроме одного – сварить кофе. Процесс сложный, требует времени и усилий.
– Семь минут назад! – подал голос Управляющий. – И это уже третий кофейник, моя светлая госпожа. Я приказал варить кофе с кардамоном еще двадцать минут назад.
– Знал или угадал? – поднявшееся, было, раздражение сошло на нет, сменившись чувством "глубокого удовлетворения".
– Знал.
– Откуда? – она взяла сигару и в одно движение, не примериваясь, обрезала кончик.
– Опыт.
– И опыт – сын ошибок трудных? – усмехнулась Грета и принялась раскуривать сигару.
– Так точно! – отрапортовал Управляющий. – Если помните, я вам чего только не предлагал, когда вы "в духе" пребываете. Ан, нет! Все не то. А потом приметил – вы кофе с кардамоном предпочитаете, а вот табак и алкоголь по настроению. Тут и не угадаешь.
"Не угадаешь!" – пыхнула она сигарой.
Гжежчи – сигара необычная: длинная, тонкая, напоминающая формой Гран Корону 47-го калибра и притом черная – почти оскуро, но не совсем. Оттенок другой, да и запах тоже.
"Этот табак рос под другим солнцем, на другой почве… в чужих горах…" – она вспомнила вдруг горы Йяфетской Стены. Пейзажи долин и предгорий, и Солнечное плато, и пустоши Гештсайи. Хвойные леса, чайные и табачные плантации, пастбища, деревни с каменными башнями, и одинокие хижины на склонах гор. Водопады и озера, перекаты Своенравной, и светлые глаза стройных горянок, обещающие больше, чем приоткрытые врата в рай.
"Да, черт возьми, было бы совсем неплохо!" – она опрокинула в рот содержимое рюмки – считай, полтора шкалика жидкого огня – и задержала дыхание, чувствуя, как грозовая свежесть одним махом очищает еще не проснувшийся окончательно мозг.
4. Дарья Телегина
К своему удивлению, спустившись в Венецианскую гостиную, Дарья обнаружила там не только господина Главного Кормчего, коротающего время за чашкой чая с молоком, но и Грету Ворм. Роковая красавица оделась так, словно собиралась на охоту: замшевый костюм темно-бутылочного цвета – бриджи, заправленные в коричневые сапоги для верховой езды, и приталенный камзол до середины бедер, расшитый темным золотом, – салатная рубашка со стоячим воротничком и пышным кружевным жабо, широкополая шляпа с чьим-то – "уж не павлиньим ли?" – пером, и, разумеется, дорогой гарнитур из изумрудов и черных алмазов.
"Удивительная женщина!"
В одной руке Грета держала кофейную чашечку, в другой – дымящуюся сигару.
– Дари, счастье мое! – воскликнула она, увидев Дарью, спускающуюся по винтовой лестнице.
– Я тоже рада вас видеть, госпожа Ворм! – Дарье не понравилось обращение, еще больше – интонация.
– Ах, прости! – взмахнула Грета сигарой. – Совсем забыла, ведь Карл говорил, что тебе не нравится…
– Мне все нравится, – остановила ее Дарья. – Зачем вы здесь, Грета?
– В последнюю нашу встречу ты меня об этом не спрашивала! – Грета умела улыбаться так, что скулы сводило от оскомины.
"От такой улыбки кровь в жилах скисает, не то, что молоко!"
– Вы правы, Грета.
– Ты! – остановила ее Грета.
– Я? – Не поняла Дарья.
– Нет, я! – взгляд синих глаз стал тверд, неумолим. – Я! Ты должна обращаться ко мне на "ты". Мы сестры, разве нет?
"Она безумна!"
– Мой вам совет, княгиня, – хмыкнул Главный Кормчий, – соглашайтесь! Есть люди, которым легче сказать "да", чем пытаться объяснить, отчего "нет".
– Хорошо, – кивнула Дарья. – Ты.
– Вот и славно! – мило улыбнулась Грета, словно не она только что готова была испепелить и заморозить все вокруг. – Мы идем гулять? Куда?
– Где Карл? – спросила Дарья.
– Где Марк? – спросил Сам.
– Они заняты, – как ни в чем не бывало, пропела "Диана-охотница" и, подхватив Дарью под руку – от кофейной чашки она уже успела избавиться, обернулась к Кормчему. – Итак?
– Начнем с обзорной палубы, если не возражаете.
– С чего бы мне возражать? Ты пригласил, тебе и решать.
– А с чего бы начала ты? – прищурился Главный Кормчий. Похоже, вопрос был не праздный, его это действительно заинтересовало.
– С садов Сибиллы или с кухонь господина Вателя.
– Хм… а ведь действительно! Но отчего бы не совместить, как считаешь?
– В каком порядке?
– В произвольном, – пожал плечами Сам. – Бросим монетку, или вот девушку спросим?
– Девушке скоро полтинник стукнет! – не удержалась Дарья.
– Я в курсе, – поправил фуражку Кормчий. – Но вопрос не в этом.
– Кто такая Сибилла? – спросила тогда обиженная тоном Кормчего Дарья.
– Сибилла Иерусалимская, – усмехнулась Грета. – Ты разве не знаешь этой истории?
– А я думал, речь о Сибилле Армянской… – Сам успел достать сигарету и теперь как раз прикуривал.
– Сибилла Иерусалимская – королева Иерусалима, ведь так? – Дарья не интересовалась историей специально, но кое-что все-таки знала. Помнила из прочитанного по случаю, услышанного между делом, да и в университете, в Гёттингене, взяла, помнится, курс или два.
– Так, – кивнул Главный Кормчий и пыхнул зажатой в углу рта сигаретой. – А Сибилла Армянская жила в тринадцатом веке и являлась принцессой Киликии.
– Господи, помилуй! Что за бредовые идеи! – покачала головой Грета.
– И то верно, – согласился Сам. – Сады Сибиллы – это сады, созданные Незнакомкой, – он вздохнул, и мгновение смотрел куда-то за окно.
– У нас в коммуне, – сказал, возвращаясь, наконец, к начатому, – осуществляется принцип невмешательства. Это один из наших основных, я бы сказал, фундаментальных законов. До тех пор, пока это не вступает в противоречие со свободой жить, как вздумается всех остальных, каждый волен быть тем, чем желает, и так, как ему или ей этого хочется. Кто-то из наших дам… – он словно бы запнулся, но сразу же продолжил, переведя взгляд на Дарью, – время от времени принимает образ Незнакомки. Появляется инкогнито, не вступая ни с кем в контакт, и не показывая лица. Она создала однажды эти чудесные сады, затмевающие, как мне кажется, своей роскошью даже сады Семирамиды…
– Бывали в Ниневии? – удивилась Дарья.
– Три тысячи лет назад? – пыхнул дымом Сам. – Вряд ли! Я бы запомнил. Но сады, построенные Незнакомкой…
– Ты назвал их садами Сибиллы, – закончила за него Грета. – Почему, кстати?
– Кажется был повод, – снова вздохнул Сам, – но, увы, я уже не помню, какой.
– А кто такой Ватель? – Спросила тогда Дарья.
– О! – рассмеялась Грета. – Его мы оставим на закуску. Он угостит нас пирожными! Ты любишь пирожные, Дарья?
– Пирожные? – То, как Грета ломала разговор, могло обескуражить любого. – Да, наверное…
– Вот и чудно! Ватель – третий!
5. Дарья Телегина
Корабль – а это все-таки был эфирный корабль, а не что-нибудь другое, – оказался поистине огромным.
"Левиафан!" – у Дарьи просто другого слова не нашлось, и напрасно. Левиафаном звался алеманский линейный крейсер, имевший всего каких-то двести пятьдесят саженей от "форштевня до ахтерштевня", вернее, от оконечности тарана до края заднего плавника, да и "от клотика до киля" – от края вертикального плавника до килевой батареи – всего ничего – восемьдесят саженей по прямой. А "Лорелей"… Ну, что сказать! Господин Главный Кормчий отчего-то затруднялся назвать точные размеры судна. Возможно, просто не хотел, хотя и пытался объяснить "необъяснимое", ссылаясь на переменность параметров. Тем не менее, кое-какие цифры все-таки озвучил. Сказал, что "Левиафан" – Дарья привела параметры крейсера по памяти – легко поместится во Втором доке, и тут же показал Дарье этот самый "второй Грузовой". Тот док, в котором несколько дней назад "приземлили" Дарьину виверну оказался Первым Пассажирским и был, как минимум, в два раза меньше.