– Пересаживайтесь ко мне, сейчас в гости к рыбохране поедем! – сказал Виктор.
Он опять приблизился к катеру, взял за жабры осетра, прижал холодную тушу к себе и, пошатнувшись под тяжестью, шагнул назад.
В Якове вскипела неудержимым взрывом черная злоба
– Брось рыбу! Брось! Брось, ежели не хочешь зла!
– Не пугайте, Яков Петрович! Не из пугливых!
– Ах ты!..
Эхо выстрела гулко разнеслось по воде и, пролетая мимо, запрыгало в ушах скорчившегося на корме Ефимки. Он открыл глаза. Молодой рыбинспектор продолжал делать большие, хлюпающие по воде шаги к катеру, будто не почувствовав выстрела. Ступил широко один раз, другой, третий, ноги его подогнулись, он споткнулся, делая последний шаг, и, не выпуская осетра, рухнул плашмя в воду.
– Ты что, ты что... Спятил?! – заорал Ефимка, плаксиво взвизгивая. – Пошто парня угубил?! Из-за рыбы! Будь она проклята! – он толкнул зажатое в руках Якова ружье. – Из-за рыбы! Из-за дерьма-то! – старик отвел кулак в сторону и неловко, как бьют бабы, ударил в застланные злым, сумасшедшим туманом глаза. – Душегуб!!!
Старый Ефимка не помнил, как тащил под мышки рыбинспектора, как перевалил тело через борт, как сумел завести двигатель краснополосого катера и понесся к городу, как в машине «скорой помощи» мчался к больнице, раскручивал бинты, помогая медсестре, делающей тут же, у носилок, перевязку. И только в голове, как наваждение, било горячей кровью в затылок: «Из-за рыбы! Из-за рыбы-то!»
...Яков после выстрела долго сидел не пошевельнувшись, прижав ладони к лицу. Не нужна была река, не нужен был катер, даже сам себе Яков стал каким-то ненужным, и мертвая рыба, валяющаяся неподалеку, помахивающая в такт щербатой волне большим хвостовым плавником, совсем была не нужна Якову Петровичу. Если он что и хотел, так это чтобы был с ним сейчас рядом Омельченко. Яков мысленно по черточкам вырисовывал в воображении его лицо: глаза с наглым кошачьим азартом в зрачках, твердый подбородок, выражающий непреклонную силу, – и вдруг будто наяву увидел добродушного, мягкого и потому незнакомого Омельченко. Тот улыбнулся, глядя на Якова веселыми спокойными глазами, и сказал с хрипотцой: «Эх, Яков Петрович! Не осетра я тогда на рынке пpодавал, а черную совесть. С себя грех счищал!»
Призрачное лицо Омельченко исказилось, как в кривом зеркале. Оно расплылось, приняло нереальные формы, заколыхалось жутким, бледным, фантастическим отражением в закрытых глазах Якова Петровича. Это было уже не лицо, а дикая удлиненная морда, похожая на осетровую. Послышался истошный, с надрывом смех Омельченко, когда он, как прежде, добивал колотушкой рыбу.
«Хры, хры... – гремело у Якова в ушах. Сквозь зловещий смех Омельченко-осетр выпихивал из себя. – Тебе, хозяин, я грех оставил. Проживешь пополам с грехом? Хры... А, хозяин? Зачем в паренька стрелял?»
Яков содрогнулся и открыл глаза. Где-то тревожно вскрикнула в последний перед зорькой час ночная птица, ее тягучий прерывистый крик разлетелся над тростниковыми плавнями. Яков всмотрелся в противоположный, начинающий просвечивать алой зарницей рассвета берег, в реку, плавно пeре6расывающую широкие воды. Наткнулся взглядом на выпотрошенную рыбу. Рука напряженно потянулась к упавшему под скамейку ружью. «Ведь я еще не жил! – пробуравила Якова мысль. – Отрывал от жизни послаще, поздоровше – и заглатывал. А пожить по-человечески не успел».
...После перезарядки ружья онемевший палец надавил спусковой крючок неспешно и лениво.
1984 год.