— Нет никого глупее влюбленной женщины, — резюмирует он.
— Прескотта, значит, — задумчиво протягивает Хлоя. — Есть еще новости?
— Пока тебя не было, приезжал офицер, — говорит Джастин. — Марш официально признали пропавшей без вести. Твоя Колфилд тоже тебя обыскалась, говорит, что-то с пациентом; Истер взял твоих интернов; Чейз истерит все утро. Все как обычно, Прайс. Здесь никогда ничего не меняется.
Хлоя на ходу бросает «спасибо», пропуская мимо ушей «твоя Колфилд»; поднимается по лестнице и проскальзывает в переполненный посетителями лифт — еще быстрее добраться до своего блока сейчас нет возможности.
В коридоре кардиоотделения мертвая тишина, и Хлоя зря добрых пять минут пинает носком ботинка дверь Чейз. Хейдена она тоже не находит на месте: очевидно, у хирурга операция, да и вся троица ведущих кардиологов тоже отсутствует, и Хлоя, обрадовавшись, что взбучка отсрочена, поскорее натягивает халат, параллельно замечая, что его все же неплохо бы еще раз отгладить.
Ярко-желтый стикер «КОФЕ» вешается с другой стороны двери; Хлоя закидывает ноги на стол, включает ноутбук — без своих пространственных пауз она не существует.
Колфилд ставит перед ней неизменную чашку с переклеенным на нее стикером через десять минут после того, как Прайс все-таки погружается в работу; садится на стул и не сводит с нее взгляда.
— Чего тебе? — Хлоя отрывается от монитора с графиком операций на неделю. — О, кофе!
— Вы слышали о Кейт? — Пепельные глаза Макс на секунду гаснут.
— О ней уже все слышали. — Кардиохирург делает глоток.
— Вы наш куратор…
— Это не значит, что я знаю больше других, — отрезает Хлоя. — Уильямс сказал, что ты меня разыскивала. Зачем?
— Я хотела поговорить… — Макс тушуется. — Но сейчас не самое подходящее время. Когда Вы достаточно свободны, чтобы выделить мне полчаса?
Хлоя поднимает бровь.
— Прости?
— Когда Вы будете свободны? — терпеливо повторяет Колфилд.
Только сейчас Прайс замечает, насколько Макс напряжена: неподвижная, идеально прямая спина, губы, сжатые в тонкую полоску, подрагивающие ресницы; и не нужно быть психологом, чтобы определить: ее практикантка явно борется со своими эмоциями, которые готовы выплеснуться в любой момент.
— Колфилд, что случилось?
Что-то во взгляде Макс заставляет Хлою занервничать: глаза Колфилд из светло-серых становятся почти угольными, словно подернутыми поволокой; вокруг них почти физически ощутимо начинает сгущаться воздух.
Я просто хотела Вас услышать, вспоминает Прайс.
— Ты что-то приняла вчера?
— Боже, нет, я… — Макс делает вдох.
— Прайс, живо в приемку! — Стальной вспышкой Чейз проносится мимо ее стеклянной двери. — Переоденься! — Врачебный костюм Виктории вновь мелькает в обратном направлении.
— Мы поговорим позже, ладно?
Хлоя распахивает дверцы шкафа — на стальной перекладине в чехле висит ее свежая хирургическая форма. Несмотря на спешку, Прайс аккуратно вешает снятый халат обратно на вешалку — это железное правило медицины она усвоила сразу — и по-мужски быстро сдергивает с себя рубашку, сменяя ее на свободную синюю футболку.
Обнажая простое черное белье, на пол летят джинсы — вместо них Хлоя надевает прямые штаны на уродливой резинке, одергивает ткань и взъерошивает и без того растрепанные волосы.
— Подожди меня здесь. — Кардиохирург скрывается за дверью.
У приемного отделения стоят четыре машины скорой и столько же — реанимационных; Хлоя видит парамедиков, замечает Истера — его светлые волосы, обычно собранные в хвост и заправленные под черную форму, растрепаны; Хлоя видит на них бордовые пятна.
В ушах стоят крики с улицы — они слышны даже сквозь толстое прочное стекло.
Мимо нее по служебному коридору бегут санитары, толкая перед собой кровати-каталки; Хлоя замечает среди них и Майки — Норт-младший в единственном на все отделение синем, а не белом, халате сильно выделяется среди других.
— Майки! — Прайс буквально выпихивает того из толпы. — Что происходит?
— У нас сразу две аварии! — кричит он ей на ухо. — На Салмон Бэй Бридж и Мерсер-стрит. — Норт тянет ее за собой. — Нам нужно в оперблок! Скорее!
Хлоя разворачивается на сто восемьдесят градусов, пытается пробраться сквозь бегущих.
В коридоре, ведущем в операционный блок, царит идеальное спокойствие.
В уже ставшей родной третьей комнате их встречает Виктория в непривычном для нее хирургическом амплуа — белоснежный костюм, волосы под шапочкой, полное отсутствие косметики. Хлоя думает, что без алой помады и черных строгих стрелок Чейз кажется слишком голой.
— Прайс, ты со мной тут; Норт — тебя ждут в пятой.
Виктория резкая, острая, хладнокровная; ее терракотовые глаза горят пламенем, пока она вводит готовящуюся оперировать Хлою в курс дела.
— Твой отдых кончился. У нас ДМПП* с осложнениями; уже стоят искусственный клапан и шунты. Будем оперировать.
— Чья бригада? — кратко спрашивает Прайс.
Они синхронно поворачиваются к медсестрам, держа обработанные антисептиком руки перед собой.
— ДаКосты. — Виктория ныряет руками в перчатки.
— А Грант? — Хлое помогают завязать хирургический халат.
— У Хейдена два разрыва одновременно. — На Чейз надевают новую маску.
— Бедняга, — искренне сочувствует Прайс, надевая оптику.
В операционной перфузиолог машет Хлое рукой в знак приветствия.
Уверенной рукой рассекая фасцию и надкостницу, Виктория Чейз проводит стернотомию; электростернотом в ее руках едва слышно жужжит, пока заведующая кардиоблоком озвучивает каждое свое действие; тонкие пальцы обрабатывают края раны стерильным хирургическим воском; затем сосредоточенность операционной пронзает ее гортанное «Ретрактор!».
Хлоя ставит пластиковый катетер в правое предсердие и командует:
— Подключайте мою крошку.
Включается артериальный насос, снимаются зажимы с венозной линии; с каждой секундой Дэниэл увеличивает производительность качалки и величину венозного притока, внимательно следя за мониторами — на них вот-вот отразится объемная скорость.
— Два и три, — наконец говорит он. — Устанавливаем… Устанавливаем… Все. Стабилен.
Пока Виктория придерживает сердце, Хлоя разрезает стенки правого предсердия.
— Семнадцать, — докладывает она спустя минуту; окровавленная линейка летит в железную кюветку.
— И впадение вены в правое предсердие вместо левого, — добавляет Виктория. — Нужен тоннель в полость.
— Готовьте заплатку. — Несмотря на напряженность обстановки, Хлоя чувствует себя уверенной. — Сколько у нас на сегодня внепланок?
— Еще семь… — отвечает Чейз. — Сушим… Зажим…
Через секунду им протягивают тонкий кусочек белоснежного вещества, внешне похожий на колечко, и Хлоя ставит заплатку, направляющую окисленную в легких кровь в левые отделы сердца.
— Тут бы клапан поправить, — говорит Чейз. — Прайс?
— А у него точно есть страховка?.. Дайте крючок… Пинцет… Есть, схватила!..
Ловкими пальцами, удерживающими тяжелую конструкцию, Хлоя выпрямляет имплант; еще раз перепроверяет заплатку и наконец улыбается под маской:
— Крошка больше не нужна. Снимаем.
Качающий кровь насос постепенно затихает, и на экранах выводится величина центрального венозного давления.
— Сто шестьдесят, — озвучивает Дэниэл. — Стабилен. Убираю АИК.
— Не расслабляемся, — велит Чейз. — Десять минут отдыха — и в седьмой нас ждет абляция.
Хлоя молча садится на освободившийся стул — в ее дне вновь наступает пауза.
*
Когда Прайс возвращается в свой кабинет, больничные часы показывают почти шесть; и Хлоя мечтает только об одном — упасть и умереть.
Каждая клеточка тела молит о пощаде; мелко подрагивают пальцы; болит натруженная спина; от постоянного стояния ноют ноги — работа хирурга требует определенной сноровки, которая у нее, безусловно, имеется, но Хлоя, прежде всего, человек, а уже потом — врач; и не важно, что она постоянно забывает об этом.