— Думаю, нет, потому что они направлялись к парковке. — Под неодобрительный взгляд Макс Прайс щелкает зажигалкой, но передумывает и бросает незакуренную сигарету вниз. — Посмотри в окно, у тебя же должно быть видно.
Макс подходит к запотевшему от духоты комнаты окну и упирается в раму ладонями, со скрипом поднимая его наверх; двор пуст: все студенты ее отделения на празднике, и только одинокий фонарь скудно освещает все пространство внизу.
Колфилд не слышит — чувствует, как Хлоя оказывается позади нее, обжигая шею горячим дыханием, пуская россыпь мурашек, и ее руки — сильные тонкие руки — обхватывают талию Макс сзади.
Хлоя думает, что если бы она могла видеть клеточки их тел, то сейчас они бы синхронно задрожали — и взорвались, потому что Макс Колфилд — ее Макс Колфилд — повернулась к ней и прижалась к губам так отчаянно-сильно, что Прайс всю скрутило в дикую фиолетовую спираль с одной-единственной бьющейся точкой.
Ее сердцем.
Эти дорожки поцелуев на хрупкой шее, эти прикосновения к тонким ключицам, прижимающаяся бумажная Макс в своем нелепом платье и этих...
— Какие же у тебя отвратительные туфли, — выдыхает Хлоя ей в губы, и Макс пытается наклониться, чтобы их снять, но ее руки быстро перехватываются. — Оставь. Не люблю совершенство.
— Чертовы медики, — на вдохе произносит Колфилд, закрывая глаза.
Хлоя кладет ладони ей на предплечья и ведет вверх, задерживаясь на острых плечах, кончиками пальцев ощупывая косточки, языком касаясь губ Макс, словно дразня, а затем целуя так быстро, что спираль внутри нее самой начинает скручиваться еще сильнее.
— Хлоя... — Она так жадно глотает воздух, пытаясь удержаться в реальности хотя бы краешком сознания, что не может позволить себе что-то большее, чем проклятое четырехбуквенное.
Но Прайс знает, что хочет сказать Макс — этот вопрос висит в воздухе, преследует и ходит за ней по пятам уже почти восемь чертовых дней.
— Я сделала выбор, — шепчет Хлоя и чувствует, ощущает, слышит этот выдох.
И шепчет что-то еще, что-то совсем бессвязное и почти беззвучное, медленно расстегивая молнию на платье, обнажая худые лопатки, прижимаясь к ним руками, будто забирая все тепло, исходящее от покрытой мурашками спины.
И пока Хлоя пересчитывает оголенные позвонки подушечками пальцев, Макс пытается дышать, но едва платье вместе с бельем падает на пол, она как-то изломанно выгибается, подается навстречу, упирается лбом в плечо Прайс и теряется в глухом стоне.
— Ш-ш-ш... — Кажется, это Хлоя усмехается ей в шею.
Они делают шаг назад, спотыкаются обо что-то в темноте (Макс слышит грустный звон гитары), и студентка первой падает на кровать, увлекая за собой Хлою.
И все рамки заканчиваются.
Стираются.
Исчезают.
Рубашка Хлои снимается удивительно легко, обнажая тонкую линию белого белья; Макс расстегивает пуговичку на узких джинсах, быстрым движением стягивает их, слышит звук падения телефона и следом какую-то шутку и смеется вместе с Прайс.
А потом их взгляды встречаются.
Хлоя думает, что сейчас должны возникнуть тысячи неловких моментов-прикосновений, но Колфилд просто прижимается всем телом к ней еще ближе и выдыхает едва разборчивое «давай», и в опутанном поволокой взгляде кардиохирург видит лишь безграничное доверие.
В глазах Хлои пляшут черти.
В почти кромешной темноте Макс тянется к груди Хлои, проводит пальцами по каждому выступающему ребру, касается ложбинки между грудью, исследуя, пробуя, ощущая; молочная кожа с россыпью родинок и мелких шрамов кажется серебряной в бликах уже начинающей выступать из-за облаков луны.
Они трогают друг друга так долго, что Макс просто теряет эту грань между прикосновениями и занятием любовью; Хлоя оставляет поцелуи-метки, не забывая коснуться сухими губами даже ее запястий. Покорно-податливая Макс изгибается дугой, подается навстречу и тихо стонет:
— Хлоя, Хлоя, Хлоя...
Для Прайс все сплетается в один гигантский торнадо — и она становится его эпицентром, раскручивающейся спиралью, сладкими точками-пульсациями: нависая над обнаженной Макс, позволяя той выбирать такт, сжиматься и пульсировать; и, черт, Макс такая узкая, что у Хлои сводит фаланги пальцев, а когда она затаивает дыхание перед последним выдохом, то Прайс вскрикивает вместе с ней — от неожиданной судороги, скрутившей запястья.
С Хлоей все иначе — не дав той сказать ни слова, Макс слишком быстро переводит дыхание и резко садится, несмотря на мягко пульсирующую боль в низу живота, пока еще слишком крошечную, чтобы придавать ей значение.
— Даже не думай меня останавливать, — шепчет она, обхватывая хрупкие колени Хлои своими.
Поцелуи. Тысячи прикосновений губ к опаляющей коже — и Прайс, оказавшаяся такой необычно-чувственной, извивается петлей; Макс задевает языком чувствительные точки — и Хлоя глубоко дышит, змеится в ее руках, вздрагивает от касаний шершавых пальцев.
Макс думает, что если уткнуться носом в ямочку между ключиц, то можно почувствовать запах черничного геля для душа, так раздражавший раньше, но теперь непреодолимо манящий; и она, не сдерживаясь, дотрагивается языком — кожа слегка горчит.
Макс снова и снова касается кардиохирурга, и одна эта мысль — трогать Хлою Прайс — стучит в висках чистым наваждением, течет под кожей, размашистыми буквами отпечатывается на внутренней изнанке закрытых век.
И в это мгновение, глядя на изогнувшуюся женщину, чувствуя горячее дыхание из приоткрытых сухих губ, крепко держа будто фарфоровое тело в своих руках, Макс верит в то, что Хлоя Прайс останется с ней навсегда; позволит впитать себя под кожу окончательно; и стена из слова «выбор» рушится, оставляя лишь неумелые, робкие, но до дрожи правильные движения.
Краем глаза Макс видит, как, отчаянно мигая ожившим экраном, вибрирует телефон; и все внутри нее словно повторяет этот звук, распространяясь внутри тягучей волной. Мысль о том, что это может быть нечто важное, тут же растворяется в приглушённых вздохах и влажной поволоке циановых глаз напротив; в окружающем её пространстве только Хлоя имеет значение.
Прайс впивается в ее плечи, хватает воздух, натягивается струной, сотрясаясь в предоргазменной дрожи и выгибаясь до хруста в позвоночнике; Макс жадно глотает расплавленный воздух и слышит проклято-хриплое, на выдохе:
— Колфилд...
И Прайс опадает в ее руках, словно разлетаясь на атомы, оборачивается вокруг нее — и Макс чувствует тяжелое биение чужого сердца и горькое дыхание у себя на шее.
Они синхронно падают на узкую кровать, и Макс, в очередной раз набравшись наглости, закидывает на Хлою колено, искоса любуясь обнаженным телом.
— Кажется, у тебя звонил телефон, — говорит она, утыкаясь Хлое в плечо.
— Подождут. — Прайс целует ее в лоб и закрывает глаза, позволяя усталости окончательно завладеть ее телом.
— Неужели ты действительно моя? — шепчет Макс, но Хлоя ее уже не слышит: она крепко спит, прижимая к себе свою студентку и греясь теплом ее тела; и Макс, глубоко вздохнув, тоже засыпает.
Мигающим экраном на телефон Хлои Прайс приходит восемнадцатое подряд сообщение:
Рейчел Эмбер очнулась.
Комментарий к
XVII
. Fractus. Part 3. Привет, мои солнышки.
Переломный момент настал, семнадцатая глава закончена; и она переломала косточки многим, кто принимал в ней участие.
Особая благодарность @Fanged за помощь в написании самый ожидаемой сцены;
@leaxan за ее пинки и поддержку;
моей верной бете, которая справилась с моей логикой;
ну и, конечно же, каждому моему читателю.
Пожалуйста, не теряйтесь; ваши отзывы – мой самый главный источник вдохновения.
Люблю вас.
Инсайд.
====== ХVIII. Bellum. ======
Комментарий к Х
VIII
. Bellum. О боги, о боги, о боги! Количество комментариев к предыдущей части зашкалило за сотню, спасибо, спасибо, спасибо! Люблю вас бесконечно, мое сердце все состоит из осколочков-частичек любви к своим читателям. Спасибо, спасибо!