Люблю вас!
Счастливенькая и вдохновленная
Инсайд. с:
Он проснется наутро больным, обессиленным, нищим.
И, не видя ни неба, ни света карминной зари,
превратится лишь в хворост, секундную искру в кострище,
в обжигающе-жарком
кострище ее любви.
Когда Макс просыпается, по всей комнате будто разбросаны частицы Хлои: мятая сигаретная пачка в кровати, красная затертая зажигалка на полу, черный галстук около стола; но самой Прайс, как и ее основной одежды, нигде нет.
А потом Макс вдыхает запах от постельного белья — они спали на одной подушке под одним одеялом — и теряется, крошится, утопает в нем: ее постель пахнет Хлоей Прайс, хранит отпечаток ее тела скомканной в уголках простынью.
Макс улыбается и тихо хихикает, как ребенок, увидевший подарок на Рождество чуть раньше, чем должен наступить заветный праздник.
А затем, в одно мгновение, ей становится не так легко, как было: электронные часы показывают шесть утра воскресенья.
Воскресенья.
Дня, когда Хлоя Прайс спит дома или пытается отвлечься от всех больничных дел; дня, который, как почему-то думала Макс, они должны были провести вместе.
Макс пытается позвонить Хлое, но получает лишь ненавистное «абонент недоступен». Наивная.
Рациональность подсказывает ей, что узнать местонахождение Хлои можно, просто позвонив в больницу — в конце концов, медика могли вызвать на операцию (мысль о том, что это происходит уже несколько дней подряд, Макс очень быстро от себя отгоняет), — и студентка, с трудом вспомнив цифры дежурного телефона Эллы, вслушивается в гудки.
— Больница Сиэтла. — Заспанный голос девушки раздается в телефоне быстрее, чем Макс того ожидает.
— Элла, это Макс Колфилд. — Макс старается говорить как можно более извиняющимся голосом. — Не подскажете, Хлоя Прайс у себя в отделении?
— Сейчас гляну журнал. — Раздается шелест перебираемых бумаг. — Да, мисс Прайс приехала час назад, но ключи от своего кабинета не забирала.
— Возможно, ее вызвали на операцию? — Практикантка хмурится.
— Нет, Макс, — твердо отвечает Элла. — На сегодня у нее нет операций. Только на вечер завтра две плановых, но неутвержденных. Попробуй позвонить ей сама, может, она просто что-то забыла и вернулась за этим?
— А мистер Уильямс у себя? — Последняя ниточка.
— Джастин сегодня в утро, будет после восьми, сейчас его заменяет Майкрофт, — сразу же отвечает Элла. — Может, я смогу чем-то помочь?
— Ох, нет, спасибо, — вздыхает Макс. — Мне просто очень нужна Хлоя.
— Я тут вспомнила... — Элла чуть мнется, но все же произносит: — Она направлялась в блок D, возможно, что-то случилось с ее пациентом? Выглядела взволнованной... Макс? Алло?.. Макс?..
Блок D.
Рейчел.
*
Хлоя думает, что очутилась в неправильной, страшной, сюрреалистичной сказке: сжимая руль Toyota до противного скрипа и побеления костяшек, в четыре часа утра по полностью пустой U2 она несется в больницу.
Тридцать шесть сообщений, двадцать два звонка, бесконечная панель уведомлений — и только чутье, шестое чувство, интуиция, да пусть называют это, как хотят, — заставляет Прайс проснуться среди ночи и с громким выдохом схватиться за телефон.
Рейчел Эмбер очнулась.
И теперь ее руки-спички, пронзенные капельницами со всех сторон, пытаются шевелиться в тщетной попытке начать хоть что-то чувствовать.
Вернуть контроль над телом.
Хлоя не заходит — останавливается как вкопанная за несколько шагов до двери, и Норт-старший, дежуривший в эту ночь, берет ее под локоть, отводя подальше от входа в палату, и накидывает на плечи халат.
— Где ты была? — говорит он. — Она уже пять часов в сознании, спать отказывается, просит ничего не колоть. Она теперь твоя, так что командуй, Прайс. Только сделай это до того, как ты туда войдешь.
— Боишься, что натворю глупостей? — усмехается Хлоя.
— Боюсь, что не вернешься, — бурчит хирург.
Он выглядит, наверное, почти так же, как Эмбер — Прайс, даже полностью погруженная в свои мысли, замечает его ввалившиеся скулы и черные круги под глазами и думает: сколько же операций за ночь он сделал, сколько жизней спас, скольким врачам ассистировал?
И почему он узнал о Рейчел первым?..
— Берите все анализы, которые только возможны, — требует Хлоя, пытаясь не смотреть на дверь в палату. — Назначайте плазмаферез, диализ, пункцию печени, биопсию легкого, будьте готовы сделать костномозговую, если везде все будет глухо. И кровь, кровь! И полностью переводите на инфузионную терапию... Мне нужны полные анализы крови через сутки. — Прайс сверкает глазами. — Что с ней сейчас?
— Убрали электроэнцефалограф, циркуляция крови почти нормальная, вентрикулярный катетер тоже сняли: давление сильно снижено. Вообще, постарались освободить от приборов, — отчитывается Норт. — Начали проверять рефлексы, но у нее слишком сильная дискоординация. Ждем анализов.
— Что с памятью?
Норт качает головой:
— Да она пришла в себя на пару минут, потом на час уснула, потом опять — на десять, и снова в сон; сейчас вот очнулась. Уже вызвали нейрореаниматолога, ждем.
— Ничего не можете проверить, что ли? — Хлоя начинает злиться. — Пойду сама, значит. Речь и разум же можно сразу диагностировать, ну?
— Прайс, подожди, ты себя видела? — Норт придерживает ее, но Хлоя ужом проскальзывает в палату.
Рейчел кажется сломанной веточкой посреди огромной кровати, вся с ног до головы укутанная одеялом, под которое ведутся трубки капельниц и катетеров; и эти ее карие, почти совсем потухшие глаза кажутся невероятно огромными на остро вычерченном, сильно похудевшем лице с провалами скул.
Но она живая. Она видит, чувствует, и Прайс может наблюдать за ее грудной клеткой, рвано поднимающейся и опускающейся вверх-вниз без помощи аппарата. Рейчел дышит сама, и каждый вдох-выдох для нее — тяжелое испытание, которое она преодолевает.
Комната погружается в гробовую тишину — приглушенный писк приборов Хлоя давно перестала тут замечать, и она присаживается на стул возле кровати, не в силах отвести глаз от Эмбер.
Они молчат — но то, что Рейчел узнала ее, пусть и не сразу, а спустя несколько секунд, то, что Рейчел поняла, кто перед ней, — стягивает Хлою в тугой узел, заматывает в рваную ленту и разрывает пополам; потому что потом Эмбер растягивает сухие, в трещинах, губы в улыбке и произносит первые за полгода слова:
— Хорошо, что это ты.
И хрипло, надсадно смеется.
Прайс требуется вся выдержка, отточенная годами, чтобы не зарыдать, и ее губы даже не дрожат, когда она спрашивает:
— Как тебя зовут?
— Ты забыла мое имя. — Долгая пауза, а затем высокий хрип: — Хлоя Прайс? Ты выглядишь так, — снова пауза, — будто только что пришла с концерта FIREWALK.
Хлоя улыбается: криво застегнутая мятая рубашка, заправленная в джинсы без ремня, небрежно наброшенный халат, совершенно не подходящий по размеру, и разношенные кеды — да, определенно, она студентка-медик с концерта какой-нибудь рок-группы.
— Меня заставили выступать на университетском собрании, — все еще улыбаясь, отвечает Хлоя, проверяя составы капельниц, беря карту, на этот раз новую, в синей обложке, и занося туда данные. — Скоро сюда прибудет нейрореаниматолог. Он посмотрит тебя всю, и мы возьмем анализы, чтобы узнать о последствиях. Тебе нужно отдыхать.
— Дрю сказал, что я пролежала так полгода. — Высокий шелест голоса Рейчел отдаленно напоминает Хлое ветер, гуляющий в кронах деревьев. — Я не хочу больше спать. — Каждое слово дается Рейчел с трудом; Хлоя видит, как она пытается казаться сильной. — Не надо меня... усыплять. Пожалуйста, — еще тише, еще отчаяннее. — Останься?.. — просит она.
Так, как умеет просить только Рейчел.
Хлоя кивает одновременно с тем, как в палату входит ДаКоста — низкий и тучный, он без тени улыбки, даже не здороваясь, сообщает: