— Назначьте сердечные гликозиды, — бросает Прайс. — Макс, ты все записываешь?
Колфилд кивает: добрый десяток листочков уже лежит рядом с ней, кроме того, она кропотливо сверяет данные — сейчас ни у кого из них нет права на ошибку.
— С отеком разобрались, что дальше?
— Не разобрались, — качает головой Норт. — Нам нужен диазепам, возможно, понадобится морфин, если станет хуже.
— Нельзя ничего использовать из этой группы, иначе есть шанс обнулить лечение, — говорит Макс, вычеркивая несколько названий. — А мы можем попробовать дать миорелаксанты?
— Добавьте налоксон, — подумав, говорит Прайс. — Совсем чуть-чуть, начните чистить, как раньше. Никаких седативных, никаких барбитуратов... Вообще ничего подобного. Держите только на нем. У нас героиновый отек, а не просто. Что дальше?..
Телефон пронзает тишину так неожиданно, что дергаются все, кроме Прайс, готовой, кажется, уже ко всему — хоть взорвись сейчас вся больница разом, она осталась бы сидеть, словно вросшая в стекло своего стола.
Потому что интуиция Хлои вопит, интуиция Хлои кричит: не бросать Рейчел одну, не оставлять ее ни на секунду, быть везде рядом, бросить все и бежать к ней, но...
Но.
Но все ломается.
Она даже не успевает сосчитать до трех, сделать вдох, выдохнуть и побежать, едва завидев номер на экране, увидев эту желтую лампочку внутренней связи между блоками. Она не успевает ничего, потому что слышит голос того, кого никогда бы слышать не пожелала.
— Привет, Прайс.
Она не понимает, почему реанимация — желтая, ведь там все ходят в зеленом, в таком мерзко-грязном зеленом, словно бы так и нужно для надежды на лучшее.
А лампочка, чертова лампочка, оранжевая и почти тусклая, светится ее именем.
— Прескотт, — шипит она в трубку. — Какого хера...
— К нам только что привезли твою подружку, — слышит она. — С полным отеком легких и почти полным параличом дыхательного центра.
Он говорит это так, будто сообщает о вручении премии за лучшую роль в фильме ужасов. Растягивая каждое слово. Каждый звук. Он тянет гласные, наслаждаясь тяжелым дыханием Хлои, которое слышно, кажется, даже с другого конца больницы.
— Я не думаю, что ты увидишь ее живой, — говорит он, и Прайс чувствует, как Нейтан улыбается. — Ну, разве что если очень поторопишься. — И добавляет, шипя: — Никто тебя уже не спасет, Прайс. Никто.
Хлоя думает, что достигнет двери кабинета первой, но худая фигурка в криво надетом белом халате уже мчится впереди нее, будто прочитав каждую мысль заранее: Макс не тормозит на поворотах, открывает двери бейджиком, не позволяя терять и микросекунды убегающего времени; Хлоя слышит позади себя тяжелые шаги Норта и легкую поступь Истера, но ей плевать.
Поворот — поворот — лифт — коридор — лифт — реанимация.
Истер сразу же направляется к Дэниэлу, Норт — к Рейчел, лежащей меж трубок, вновь поставленной на ИВЛ, Хлоя кидается вслед за ними в комнату, но Макс — хрупкая и, казалось бы, слабая Макс — удерживает ее в своих объятиях, пока Хлоя бьется, словно ураган в крошечной комнатке с панельными стенами.
— Рейчел! — кричит Хлоя. — Рейчел!
В реанимационной — всегда громкой, наполненной аппаратными звуками — сейчас невероятно тихо, и тишина эта глушит, давит на Прайс, сжимает ее, крутит, завязывает узлом и вжимает, втаптывает в пол; и Хлоя падает на колени, когда Макс все еще прижимает ее к себе — нелепо обхватив за талию, цепляясь за белый халат, зовя по имени.
— Хлоя, она жива, жива, она жива, Хлоя, жива, жива, жива. — Колфилд баюкает, успокаивает, лелеет; а Прайс только смотрит на то, что происходит за стеклянной дверью — тысячи трубок-веток-дренажей, крики Норта, целый штаб медсестер, а потом она слышит совсем рядом голос Хейдена, командующего везти Эмбер к нему на стол, и спорящий с ним рык Норта, и для Хлои все снова теряется в этой скручивающей тишине, в которой она не может разобрать ни звука, ни слова, ни-че-го.
Вакуум.
Колфилд бьет ее по щеке — голова отчего-то сразу наполняется болью, Колфилд — бьет; и эта мысль вместе с тихим, но уверенным «прости, Хлоя» позволяет Прайс подняться и включить голову.
— Я в порядке.
Болезненный выдох.
— Что произошло? — Это Макс, это ее Макс спрашивает проходящего мимо растерянного Джонса. Ее Макс сейчас берет на себя всю ответственность и всю боль за происходящее вокруг.
— Ей поставили три кубика теопентала, — говорит Хейден. — Пока нас не было.
— Кто их назначил? И зачем? — Макс силится вспомнить название лекарства среди бумажек, но не может.
— Думали, эпилептический припадок, оказалось — осложнение отека легких, — сбивчиво говорит Джонс. — Плюс повышенное черепное. Дыхательный центр полностью угнетен, только что поставили на ИВЛ, но стабилизировать не можем — давление опять упало, плазмозамещающие растворы не помогают, пробуем инотропы. Нужен диазепам, но боимся.
— Накачайте ее бемегридом, — командует Прайс, запуская руки в свои волосы и сильно дергая за них, будто это поможет ей сосредоточиться. — Залейте в нее столько, чтобы она вся из него состояла!
— Если в ней остался фенобарбитал, то это приведет только к снижению гипотензивного эффекта...
— Снизит — повысим, — отрезает Хлоя.
— Но судороги...
— Можно поставить хлорид натрия и глюкозу, совсем чуть-чуть, но это снимет их, — говорит Макс, и Хейден кивает, услышав ее.
— Делайте! — приказывает Прайс. — Нет времени спорить, черт возьми!
— Хлоя, пойдем со мной. — Колфилд тянет ее за рукав. — Тебе нужно переодеться, чтобы пройти в реанимационную, в таком виде тебя туда не пустят. Пойдем. С ней все будет хорошо. Это всего на десять минут. Хлоя.
Прайс медленно кивает — ДаКоста наконец поворачивает основные экраны так, что она может видеть едва дрожащую нить электрокардиограммы и совсем незаметный, около сорока, пульс; Хлоя с трудом поворачивается к палате спиной.
— Откуда тиопентал? — спрашивает она Макс, хмурясь, когда они уже выходят в пустой коридор и летят в интенсивку за сменными костюмами. — Скажи мне, Макс, откуда он у нее взялся? Откуда, мать твою? В назначениях нет такого. Я же сама все проверяла по тысяче раз. Думаешь, кто-то сделал это нарочно?..
И вдруг слышит:
— Вот ты где.
тянутся руки к пачке, тянутся, холодно пришел пред тобой раскланяться, мертвые разом не воскрешаются, говорит «обернешься и по реке отправятся измерениями твои взгляды». а тебе ничего уже и не надо, эти массовые обряды, совершенные в сильные снегопады, только приближают тебя к плеяде, в которую никогда тебе не вступить.
Прескотт стоит перед ней — высокий, с ног до головы в зеленой хирургической форме, с белой, небрежно стянутой маской — и смотрит на Прайс странным взглядом.
— Что ты сказал? — Ледяные иголочки голоса Хлои изморозью покрывают стены.
Макс делает шаг назад — больше по инерции, чем от страха, но Хлое все равно.
— Я, — говорит Нейтан, — тебя везде ищу.
И снова — растягивая слова, словно наматывая резинку на кулак — отчетливо-медленно, наслаждаясь каждым моментом, каждым звуком, пронзающим Прайс насквозь.
Хлоя не злится, не впадает в ярость, нет — она просто стоит и непонимающе смотрит на Прескотта, потому что даже в ее голове не укладывается, что все может быть настолько просто: ведь именно Прескотт имеет свободный доступ во все реанимационные палаты; но приходить сюда и заявлять об этом в открытую — мол, вот он я, вот крест, вешайте — глупый поступок даже для него.
Поэтому Хлоя задает вполне логичный вопрос:
— Зачем?
— Хочу тебе кое-что рассказать.
Они делают шаги друг к другу — эти крошечные, едва заметные смещения похожи на какой-то спектакль одного актера: Хлоя синхронно повторяет движения Нейтана, и оттого кажется, что она словно играет с собственной тенью.
— Ты что-то знаешь?
Нейтан ей не отвечает, только не сводит глаз с лица Хлои, и Колфилд думает, что оттенки их взглядов разрывают небо напополам: кристально-ледяное и морозное — Прескотта, чернильно-черное — Прайс; и Колфилд вдруг становится душно, словно она трещинка посреди бесконечной высоты красок.