— Слишком много.
Хлоя нахмуривает брови и мотает головой: она ничего не понимает, в ее мыслях вихрем проносится только «Рейчел», пока сердце отбивает «Макс», потому что за Колфилд — за крошечную, хрупкую, но такую решительную Колфилд — Хлоя боится сейчас больше всего.
— Зачем ты искал меня? — вновь повторяет Прайс.
— Я просто хочу... — Он становится к ней вплотную, и Макс, смотрящая на эту картину со стороны, понимает: Нейтан делает то, чего делать ну никак нельзя — он нарушает границу пространства Хлои. — Хочу, чтобы ты знала: я трахал Рейчел Эмбер. И да, я искал тебя, чтобы сообщить эту важную информацию, — повторяет он, кривя тонкие губы, и эхо разносит голос по коридору, отталкивает его от флюоресцентных ламп, от мягкого линолеума, и каждое слово мячиком отбивается от стен. — И, знаешь, ей было так чертовски хорошо, что она хотела еще. Она стонала мое имя и пела мне песни, а потом появился тот врачишка и забрал ее у меня, как я забрал ее у тебя... Или у кого-то еще. Да, док, я искал тебя затем, чтобы сказать: она того не стоит. Она просто шлюха. Мне тебя жаль. Вслушайся в эти слова. Просто послушай их. Мне тебя жаль, Прайс. Ты просто никто, Хлоя-ебаный-хирург-Прайс. Ты умеешь только резать. Вот и режь своих человечков, а об Эмбер я позабочусь сам.
И добавляет, переводя взгляд на Макс:
— Твои девочки всегда сгорают во вспышках. Колфилд будет следующей.
Хлоя слушает все то, что говорит Прескотт, молча, слегка прищурившись, распрямив плечи и чуть приоткрыв рот, словно ей тяжело дышать; и Макс заносит руку, чтобы в любой момент остановить ее, но не успевает.
Удар.
— Хлоя! — Макс слышит свой голос, а затем её будто накрывают и заматывают полиэтиленом — мысли и звуки крошатся в щепки, рассыпаясь где-то в висках пустынным шорохом; мир — или она? — затухает, словно кто-то поднял невидимую ладонь и заставил время послушно замереть в вакуумной пустоте.
Удар. Удар. Удар.
Прайс кричит во все горло, срывая связки, и наносит точные удары ребром ладони: по кадыку, надеясь повредить трахею и смять щитовидку, как пустой пакет; кулаком в грудь — в солнечное сплетение, заставляя Нейтана согнуться пополам от боли.
Макс — ее солнечное сплетение.
Студентка слышит хрип, вылетевший изо рта Нейтана, а потом дикий, судорожный, безумный смех.
— Бей, Хлоя Прайс, бей сильнее, потому что Эмбер все равно умрет быстрее, чем ты прикончишь меня.
— Заткнись!
Удар по лицу приходится почти плашмя, и Прайс чувствует боль в каждом суставе своих пальцев — руку сводит судорогой, но она не обращает на нее внимания, только чувствует, как по коже начинает течь густая красная кровь, и воздух наконец наполняется запахом каленого железа.
Мышечной частью кулака, со всей силы, Хлоя бьет его в ключицу — раздается ломкий хруст, и Макс думает, что такой удар равносилен всунутой в легкое игле; но Нейтан лишь скалится, точно зверь, и из уголка его тонких бесцветных губ тянется кровавая ниточка слюны.
Но Нейтан по-прежнему не сопротивляется — он смеется, хрипло, надрывно, сумасшедше, пытается произносить угрозы сквозь кровавую пену у уголков губ; и его глаза — со зрачками-игольными ушками — смотрят сквозь Прайс, будто ему все равно, что она делает с его телом.
Удар.
Трещат ребра — не сильно, не до переломов, но треск заполняет голову Макс, и та, словно впадая в нужную ей реальность обратно, кидается к Прайс, становясь между ней и Прескоттом, все еще чудом стоящим на ногах, хватает кардиохирурга за руку и прижимает ее ладонь к своей груди.
— Хлоя, руки... — шепчет Макс. — Хлоя, твои руки, твои пальцы, черт...
— Плевать. — Прайс тяжело дышит. — Плевать на все это. Пойдем отсюда. Нам надо возвращаться.
Но ее пальцы уже дрожат, запястья уже сведены судорогой от сильных ударов, а на костяшках ее кровь вперемешку с кровью Прескотта, поэтому Прайс долго моет руки, прежде чем переодеться в темно-синий хиркостюм, бросить «все нормально» каждому встречному, не оборачиваясь, не рассказывая никому про Прескотта. Пока Хлоя может только наблюдать, как бемегрид медленно-медленно попадает в организм Рейчел; слушать, как Хейден и Норт спорят о дальнейших действиях — систолические шумы на ЭКГ не дают Джонсу покоя; кроме того, он настаивает на замене клапана, но Норт утверждает, что любой наркоз сейчас добьет всю систему Эмбер.
— ...акцент второго тона над легочной артерией...
— ...среднепузырчатые хрипы в нижних отделах...
— ...боюсь, как бы не было кардиогенного шока... острая аортальная регургитация...
— ...на новом рентгене четко виден симптом «крыльев бабочки»...
— ...коллапс сосудов...
— ...дали ингибиторы АПФ...
Но Хлоя уже знает, что услышит — и разбитые руки-ладони-пальцы ноют, как болит и смертельно-опустошенная дыра в груди; Хлоя уже все знает, потому что даже по нескольким словам, по нескольким линиям и цифрам на экранах она видит, что время Рейчел закончилось.
Именно поэтому она снимает с себя маску и шапку, оставаясь только в одном дурацком синем костюме, когда слышит Норта, вернувшегося из комнаты:
— С ИВЛ снова сняли, дышит сама, но маска рядом, если что. Дали ей львиную дозу ганглиоблокаторов, в том числе арфонада. Давление от ста восьмидесяти сразу пришло в норму, почти полностью купировали отек.
— Сколько?.. — только и спрашивает Хлоя; ее губы непривычно влажные.
— Несколько часов, — тихо отвечает Дрю, бросая в корзину перчатки. — Потом она уснет.
Хлоя не хочет слышать «навсегда».
шипы колются, бьются, молятся, оставляют на коже след, как от побоища, ты идешь по снегу, и вся бессонница испаряется в один миг. к сигаретам тянутся руки, тянутся, всё, что движется, борется — кажется, будто в каждом из них твой друг. а на деле потом получается, что один не любит, другой теряется, третья, та, что «с тебя причитается», разворачивается на ходу: в тебе новая смерть рождается, сидит в сердце, на качелях качается и не хочет никуда уходить.
надо как-то себя лечить.
Они лежат на кровати, полуобнявшись, и мир для них ограничивается пространством комнаты. Рейчел — до невозможности бледная, высушенная и едва шевелящая руками; и Хлоя — кажется, умирающая вместе с ней.
— Столько слов недосказано, но недоделано куда больше, — говорит Рейчел, и ее грудная клетка, больше не поддерживаемая аппаратом, снова срывается вниз, порождая полустон-полухрип. — Мы ведь всегда с тобой хотели быть детьми. Никогда не взрослеть. Быть верными друг другу до небесных облаков.
— Но ведь у нас была эта вечность. — Хлоя держит ее за руку, прижимая Эмбер к себе. — Пусть и длившаяся всего семнадцать лет.
— Общая память всегда важнее, — кивает Рейчел. — Как и наши сплетенные нервы... А помнишь?..
Хлоя упорно пыталась забыть, но теперь не получается, все вертится в ее памяти, словно по кругу: теперь Рейчел пахнет деревьями и утренней росой, солнце пробирается сквозь ветви, и весь мир — бесконечный круговорот янтарных волос и зеленой травы посреди поля, в котором они лежат.
— ...как старина Фрэнки радовался, когда мы научили его собачонку команде «сидеть»? — Рейчел смеется, и на белоснежную простынь падают капельки крови, которые Хлоя сразу же смахивает, стирает ладонью. — Ты тогда спорила еще со мной, мол, Рейч, так не бывает.
— А ты говорила: брось, смотри, «сейчас еще разок» — и получится...
— И получилось же.
Хлое хочется оказаться в другой вселенной. Просто чтобы не видеть. Не говорить. Не чувствовать. Она забирается в кровать поближе к Рейчел, рассказывающей про то, как красиво цветет сандал весной, и заявляющей, что Прайс нужно посмотреть на это вместе с ней — и они обязательно, это самое важное, без этого никуда, разведут огромный костер на закате, чтобы его было видно со всех концов света.