Она стоит напротив выключенных аппаратов и достает синюю тетрадь, где исписанным левонаклонным Хлоиным почерком стройно вышагивают буквы, вычерчивая последовательность замены митрального клапана.
Когда-то, думает Макс, анатомия вызывала у нее тошноту, от вида крови хотелось бежать, а теперь, ну вот а что теперь, теперь все изменилось, поменялось. «Брось эти глупости», — бьется в ушах голос матери; а Макс упорно стоит на своем: бросить глупости — значит на живую из сердца извлечь мечту.
Поэтому она продолжает снимать — щелкать на кнопку затвора, как сумасшедшая, и последние два картриджа — сплошные черно-серые прямоугольники тоски.
Она не знает, что делает. Все, что у нее есть, — жалкие, почти совсем никчемные воспоминания, выстроенные ей самой же; но Макс отчаянно верит: она создаст еще, время само направит ее, поможет сделать тысячу цветных снимков, не сдавливая, не удушая монохромом.
Просто сейчас цветные фотокарточки-полароиды с дурацкими, смешными подписями помогают ей двигаться вперед.
Они — и учебники по кардиохирургии, сотни листов заметок, набросков, цветных стикеров, нагло украденных из стола Прайс.
Меж страниц синей тетради — фотографии кардиохирурга, специальные и случайные, как воспоминания о той неделе вместе: первый поцелуй на набережной, колесо обозрения, вишневое пиво и потрясающий запах Хлои.
— Я без тебя не могу. Пожалуйста, не прогоняй меня.
— Никогда.
И одна — наверное, ее семейная, недавно обнаруженная: высокий, в круглых солнечных очках, мужчина, улыбающаяся женщина в переднике и маленькая девочка с растрепанными длинными светлыми волосами.
— Моя мать говорила, что я была скупа душой, а отец — что я стану рыцарем, когда вырасту, — сказала ей как-то Хлоя, залпом допивая очередную чашку капучино, и пенка осталась у нее над верхней губой. Хлоя почти всегда была здесь — не у себя в кабинете и не в другой операционной, именно тут, словно это место манило ее своей глухой тоской и стерильной безжизненностью. — Мы каждый вечер с ним ели яблоки с черникой, а после пили васильковый чай, знаешь, такой нежно-цветочный вкус.
— Третья операционная потеряла столько своих пациентов, что ее нужно закрыть, — продолжила она, усаживаясь на холодную кушетку. — Джастин говорит, здесь плохая энергетика. А я ее все равно люблю. — Хлоя нежно коснулась обивки кровати. — Здесь есть что-то домашнее.
Она приоткрыла губы, с шумом вдыхая воздух, и Макс поняла:
— Здесь ты потеряла отца, да?
Хлоя кивнула.
— Много лет назад, Макс, мы сидели с матерью дома и ждали, ждали, ждали; просто потому, что не могли сюда поехать. Не могли позволить себе поехать сказать отцу «прощай». А сейчас, — грустно усмехнулась она, — я могу позволить себе что угодно. Купить кусок на Луне. Съездить к морю. Вернуться домой, в конце концов. Только сейчас это все больше не нужно. Нужно было просто ехать к нему — и спасать.
И добавила, глухо так, болезненно и почему-то чуть ли не смеясь:
— Но мы не поехали.
*
Хлоя просыпается в аду. На пол скомканы, сбросаны, утоптаны босыми ногами кипы цветных листочков, в воздухе вместо пыли пляшут пылинки света. Пахнет прохладным полуденным солнцем и свежезаваренным кофе.
Колфилд. Конечно же. Зачем звонить, зачем пугать соседей, ломясь в дверь и крича странные слова, подцепленные из своих заумных книжек? Ведь можно просто войти, как все нормальные люди, используя ключи...
Истер, будь ты проклят, думает Прайс, ведь единственная копия ключей от ее квартиры была именно у парамедика — а если, а вдруг, а все-таки.
Хлоя с трудом отрывает голову от кровати — белоснежный халат, как и стена, до сих пор не рухнул на нее — очередной повод ненавидеть этот мир — и шипит от ярких солнечных лучей.
Макс, отдиравшая последние, самые крепкие, листики от стекла, комкая и бросая их вокруг Прайс, обращает на нее внимание только после истерически-злобного шипения и целого потока слов, присущих только кардиохирургам.
— Хлоя Прайс, — говорит Макс, — у тебя сейчас яд с зубов капать начнет.
— Убирайся, — отвечает медик. — Пошла вон из моего дома.
Макс заправляет непослушные волосы за уши и пропускает все колкости Прайс мимо ушей.
— Колфилд...
— Ой, заткнись, Хлоя, — поражаясь своей смелости, обрывает ее Макс. — Мне надоело звонить тебе на выключенный телефон, надоело работать за тебя в больнице, надоело выслушивать потоки жалости к моему куратору. Ты доктор Прайс, спасающая жизни и переворачивающая органы с ног на голову, чтобы вернуть системе равновесие! А не вот этот кусок безвольного вампира, что боится солнца, — фыркает студентка. — Я сейчас принесу тебе аспирин и кофе. Надеюсь, ты не принимала никаких веселых таблеток?
— Нет, — стонет Прайс, прячась в одеяло, но выбирается оттуда через секунду и, пытаясь вернуть себе грозный вид, спрашивает: — Как ты со мной разговариваешь вообще?
Игнор. Тишина. Колфилд плевать на все — она просто идет на кухню, а вернувшись, сует в руки Хлое пузатую кружку кофе, роняет пару таблеток ей на ладонь и, садясь рядом, вдыхает аромат ее тела — пыли, пота и чего-то еще, неуловимо-горького.
Стерильности.
Даже сейчас, не выходя из дома несколько дней, Хлоя Прайс пахнет больницей.
И от этого запаха Макс начинает мутить.
— Что ты делаешь у меня дома? — Для Хлои ее собственный голос звучит так, будто она ни с кем не разговаривала несколько месяцев — хрипловато-неузнаваемо.
— Мне надо было остаться волком лежать у твоих дверей? — язвит Колфилд, а потом быстро тушуется: — Я решила тебя спасти.
Хлоя сжимает горячую чашку тонкими, слегка подрагивающими пальцами с еще не зажившими следами недавней драки с Прескоттом и улыбается. От каждого глотка внутри разливается тепло, заставляя сердце гнать кровь по организму в несколько раз быстрее, чем обычно.
Или это не кофе?
— Спасти меня? — эхом спрашивает Хлоя. — От чего, Макс, ты хочешь меня спасти?
Колфилд кладет руку на выпирающую косточку колена и серьезно так, глядя в циановые глаза Прайс с еще немного слипшимися после долгого сна ресницами, отвечает:
— От самой себя.
Говорить сейчас о Рейчел, думает Хлоя, не самая хорошая идея, потому что, играя с этим огнем, она уже однажды сгорела: ведь знала же эту опасность, но не видела, в упор не замечала ее. Эмбер — словно парящая, едкая дымовая завеса, убивающая тогда, когда наступает ночь; Рейчел — ее огневой прибой, чья волна стоит тысячи киловатт энергии. Рейчел — кареглазый вечер прошлого.
В глазах Макс плещется сизо-серое море, и Хлоя уверена, что если бы могла почувствовать его волны, то они были бы не обжигающе-горячими, как у Эмбер, а прохладно-убаюкивающими.
— Ладно, — говорит Прайс. — Ну, спасибо, что спасла.
И не улыбается, потому что не может, не умеет; потому что боится быть такой же открытой, как Макс.
Колфилд все чувствует и понимает, и, когда она забирает недопитый кофе у Прайс из рук, Хлоя думает, что Макс меняется так быстро, что время за ней не успевает.
— Виктория сказала, что ждет тебя на работу в понедельник. — Макс открывает холодильник, но сразу же закрывает его обратно: так пусто бывает только в сердце у невзаимно влюбленного человека. — Сегодня пятница, если тебе это важно. За двое суток нужно поставить тебя на ноги.
— Я не хочу.
— Это никого не волнует, — пожимает плечами студентка и уносится обратно на кухню.
Колфилд становится для нее ураганом, бурей, шквалом энергетической мощности, будто в прайсовском операционно-белом доме зажгли всю радугу разом — и забыли выключить, только прибавляя и прибавляя контрасты.
Макс убегает в «Wal-Mart», возвращается с двумя огромными пакетами, снует туда-сюда по кухне, щелкает кнопками плиты, пытаясь разобраться в тонкой черной панели, наконец правильно выставляет таймер и гремит посудой.