Откуда у нее, пользующейся только доставкой еды да двумя чашками для кофе, посуда, Хлоя предпочитает не узнавать.
Когда квартира насквозь пропитывается запахами трав и специй, Макс забегает к Хлое в комнату, рывком поднимает с кровати и почти пинками заталкивает в душ.
Макс никогда не нравилось это место: здесь светлость мраморных плиток давит на нее своим величием, а душевая кабинка сильно опущена ниже уровня пола — к ней ведут несколько тончайших ступенек под необработанный камень, об которые можно поскользнуться, если неустойчиво встать; и все это авангардное безумство окружено прозрачным стеклом. За витражной композицией из ломаных лепестков-веток, которая служит ширмой, располагается большая раковина с зеркалом и санузел.
Макс толкает Хлою под струи горячего душа:
— Давай, у тебя есть целый час до обеда.
Но Прайс придерживает ее ладонь в своей, молча глядя в лицо — и, кажется, от этих сапфировых, затуманенных темным желанием глаз у Макс в груди рвется аорта, позволяя синим гибискусам снова зацвести.
Если бы Хлоя спросила: «Не хочешь со мной?» — Макс собрала бы всю волю в кулак и увернулась, отшутилась, отправилась бы обратно на кухню, сгорая от стыда.
Но Хлоя не спрашивает.
Хлоя приглашает.
И поэтому Макс сжимает ее ладонь сильнее, делает к ней шаг, и вода — много-много воды — сразу же овладевает ими обеими, пропитывая одежду насквозь.
Макс все еще в джинсах и растянутом свитшоте с нелепым рисунком, а на Хлое лишь тонкая футболка и простое хлопковое белье, от которого она освобождается самостоятельно — слишком быстро, чтобы позволить Макс сделать это.
Они так и стоят: обнаженная высокая Прайс, почти захлебывающаяся струями горячей воды, стекающей по ее лицу, и одетая, взъерошенная Колфилд; и кто-то Небесный сейчас повернул рычаг на отметку «правильно», потому что все это действительно правильно: стоять в объятиях своей женщины, прижимая слишком худое тело к себе, отдаваться водным потокам и утыкаться носом в ключицу, в ямочке которой вода собирается так быстро, что Макс хочется попробовать выпить оттуда вина.
Она несмело прикрывает глаза, подставляя теплый и мягкий рот губам Хлои, позволяя ей гулять пальцами у себя под свитшотом, так и не сброшенным вниз, цеплять выпуклые родинки, гладить лопатки; у нее самой крыльев нет, она в этом уверена, а вот у Прайс — вполне может быть, иначе как объяснить эту острую тонкость лопаток, которых она иногда касается?
Они целуются, и вода заливает их рты, заставляя терять вкус друг друга, но ни одну из них это не волнует; и, пока Макс неловкими движениями стягивает с себя мокрую одежду вместе с бельем, Прайс смеется — смеется! — над ее неуклюжестью, а потом тянет, тянет, тянет на себя, пока не упирается в холодную стеклянную стенку спиной.
Поток воды остается позади — ударяясь об обнаженную поясницу Макс, крошечными каплями оседает на стекле; Хлоя, чуть приподнявшись на носочках, дотягивается до полки.
— О боже, — говорит Макс. — Только не...
Черничный гель для душа покрывает их обеих, абрикосовая пена — голову Хлои, и Макс — совершенно не стесняющаяся своей наготы, чихающая и чертыхающаяся — делает из пены корону на голове Прайс, тут же сползшую той на лицо. Колфилд хохочет: все сливается в бесконечный пенный торнадо, их волосы, руки, тела, одежда под ногами, даже вода — все, кажется, состоит из воздушных облаков.
А потом Хлоя будто специально задевает Макс плечом, ладонью проводит по ее груди, пальцами вырисовывает спирали вокруг небольших сосков, и Макс сразу же становится другой — податливой, желающей, ее.
Хлоя думает о нежности.
Внутри Макс распускаются цветы.
Ленты на татуировке словно двигаются в такт пальцам Хлои, и она, чувствуя очередную судорогу в запястье, не сдерживается и вышептывает Макс на ухо, холодя разгоряченную кожу дыханием:
— Черт, какая же ты узкая...
Колфилд пытается что-то ответить — извинения? — но пальцы Хлои находят самые чувствительные точки — почти до упора, согнуть в фалангах, слегка надавить — и снова; и Макс теряет дыхание.
— Дыши, — усмешка Прайс позволяет ей сделать выдох, — ...или нет.
Она двигается внутри, разводя пальцы, сжимая и разжимая их, чувствуя, как Колфилд сдается — дрожащие колени, ресницы, руки; она вся — сплошная дрожь.
— Хлоя, Хлоя, Хлоя...
Мир снова сужается до крошечных размеров, проталкивает Макс сквозь игольное ушко, распрямляет вновь ало-зеленой лентой; и новое касание перед самым взрывом удовольствия рождает на выдохе жалобно-нежное:
— Я тебя...
Хлоя накрывает ее рот своим прежде, чем Макс заканчивает фразу, и первородная звезда внутри взрывается, оставляя за собой мелкие осколки и бесконечное тепло в каждой клеточке тела.
Но вместо оргазма приходит другое, совсем новое чувство — потребность. Потребность коснуться Хлои. И Макс, тяжело дыша, все еще плохо контролируя свои непослушные ноги, поворачивается к кардиохирургу.
Но Прайс уже смывает с себя остатки шампуня, оставляет на скуле Макс мокрый поцелуй и, сдернув с полки полотенце, шагает на мягкий коврик.
И ухмыляется, услышав сзади недовольное шипение.
Реванш Макс все-таки берет — или это Хлоя позволяет взять ее.
Просто потому, что Макс осточертели разбросанные листики с фамилией «Эмбер», ее карта, копии ее анализов; просто потому, что неглупая Прайс понимает: выбор может быть только один, и он давно уже сделан.
Макс заботливо упаковывает все, что есть дома у Прайс от Рейчел, в огромную коробку и запихивает ее подальше в шкаф, на котором висит выглаженный халат Хлои. И вновь ощущает непреодолимое желание уткнуться в него носом и вдохнуть этот запах, ставший родным; ощутить легкую зависть: ее жесткий халат из самого дешевого грубого хлопка постоянно мнется и пачкается, а другой, более комфортный, она не может себе позволить.
— Хочешь примерить? — Прайс появляется в дверях; ярко-синяя футболка едва прикрывает ее бедра.
— Хочу почувствовать себя тобой, — просто отвечает Макс. — Можно?
Хлоя ведет плечами, и студентка трактует это как «да», оттого осторожно расстегивает пуговички и бережно надевает его на себя.
Тонкая, невесомая и безумно нежная ткань похожа на саму Прайс — кажется, на плечи Макс кто-то накинул жидкий шелк, и студентка прикрывает глаза, жмурясь от наслаждения.
Воображение рисует глупые, несбыточные картины: вот она главврач больницы, вот получает премию, а здесь грант на исследование в области кардиологии, и Хлоя Прайс хлопает ее по плечу.
Шаги Хлои быстро возвращают ее в реальность, заставляя открыть глаза.
— Как бы я хотела быть на твоем месте, — честно говорит она. — О боже...
Прайс вдруг оказывается перед ней абсолютно обнаженная, и закатное солнце играет на ее фарфоровой коже, цепляясь за синие пряди волос и оставляя ровную дорожку посередине груди.
Хлоя смотрит на нее так, как на Макс никто и никогда не смотрел: в небесном пронзительном взгляде читается странное чувство, похожее на тонкие золотые нити, сплетающиеся в причудливые узоры, и ее сухие губы полураскрыты, словно пробуя воздух на вкус.
— Хочешь побыть мной? — шепчет Хлоя, и от ее голоса у Макс по спине рассыпаются мурашки. — Представляй. Я — это ты.
Когда Макс уверенно кладет руку ей на затылок, притягивая к себе, Хлоя с улыбкой шепчет что-то вроде «халат не снимай» и позволяет касаться себя везде, где Макс хочется.
Острые линии ребер, впалый живот, родинки, несколько шрамов, светлые волоски в низу живота — Хлоя вся ее, и Макс дышит ее существованием, чувствуя, как белоснежная ткань слегка сковывает движения.
Колфилд думает, что никогда не видела в своей жизни ничего острее, чем Прайс; ее выпирающие кости могут резать лучше любого скальпеля, и Макс боится, что натянутая на бедрах кожа может в любой момент порваться — оттого и целует ее первой.