В глазах Хлои бушует синее пламя, когда Макс толкает ее на кровать, нависает над ней и покрывает шею поцелуями — так банально и так нежно, что гибискусы внутри студентки вновь распускают свои тяжелые цветы.
Нет никакой свободы или вседозволенности — Макс просто наслаждается Хлоей, оставляя поцелуи-метки, прикусывая кожу, где-то царапая, а где-то касаясь подушечками пальцев.
Она проводит языком по груди Прайс, а потом аккуратно дует холодным воздухом на влажную дорожку, и — кто бы мог подумать! — Хлоя впервые закрывает глаза и вздрагивает.
Они не включают лампы, довольствуются лишь остатками сумеречного света, и в темноте спальни Макс чертовски сложно наблюдать за лицом Хлои — она может только чувствовать реакцию тела и ловить губами дыхание, ставшее свинцово-тяжелым.
Она чувствует, как с последним погасшим лучом солнца Прайс хватает воздух, приподнимает бедра и на выдохе, мерно пульсируя под пальцами Макс, выстанывает:
— Колфилд!..
Белоснежный халат окружает Макс даже тогда, когда они засыпают в объятиях друг друга.
*
Все еще гонимая яростью на весь окружающий мир, она выходит на работу: коротко кивает заменившей ее на все время отсутствия мисс Фангед, бесстрастно сметает все лишнее со стола на пол, оставляя только ноутбук; смотрит на экран: в списке операций — слишком предсказуемо со стороны Чейз — ее нет.
Шаг — поворот — стук в кабинет к начальству; готовая атаковать Хлоя толкает дверь, не дожидаясь «войдите».
— Ты ведь знаешь, — говорит она Виктории, даже не здороваясь, — отстранишь меня — и твоего Прескотта никто больше не спасет.
Чейз — само изящество и легкость: кремовый свитер, летящие брюки, шпилька-цветок в волосах, придерживающая челку, — сидит в своем огромном белоснежном кресле и задумчиво смотрит на Прайс.
Усталость.
Хлоя думает, что Виктория — воплощение той взрослой усталости, что скрывается в морщинках на лице, потухшем взгляде и тихом голосе; на ее тонких кистях тихо позвякивают узкие браслеты.
— Здравствуй, Хлоя. Я рада, что ты вернулась, — говорит она ровным, размеренным голосом и сразу же добавляет: — Нейтан не сказал, что это ты. Он вообще все отрицает. Говорит, что упал.
Прайс на секунду замирает, но потом пожимает плечами и почти зло выкрикивает:
— Тем лучше для него самого, верно? Смотри, как все здорово складывается. Оп — и никто не пострадал. Скоро будет сердце, проведем операцию — и все кончится. Ты ведь этого хотела, Чейз? Чтобы Нейтан пострадал меньше всех.
Виктория качает головой: на битву с раздраженной, обиженной на весь мир Прайс у нее нет сил; вступать в спор — себе дороже; ругать или увольнять — бессмысленно. Поэтому она делает то, что сделала бы любая женщина на ее месте: вздыхает и расслабляется. В конце концов, она имеет право ослабить поводья, которыми контролирует каждое движение своего отделения.
— Мы все хотим защитить то, что имеем. — Она запускает руки в волосы и взлохмачивает их.
Хлоя, готовая напасть, причинить боль, ужалить, узнает в этом жесте себя — и как-то сразу опадает. Виктория, такая измотанная, уставшая, с черными кругами под глазами, пытается смотреть на нее снизу вверх уверенным взглядом, но с каждым движением ресниц в ней что-то сламывается, рвется, будто на тонком стекле появляется еще одна трещинка.
Хлоя боится, что Чейз заплачет.
— Прости, что мы не спасли Эмбер, — вдруг говорит Виктория. — Прости, ладно? Прости, что ее не спасла я.
Обнаженность. Виктория Чейз — женщина-сталь — стоит и говорит: прости, что я не спасла ту, что была тебе близка.
Обнаженность, за которую Нейтан Прескотт платит тем, чего у него осталось меньше всего, — искренностью.
Прайс же она достается бесплатно.
— Толкаешь в реку да бьешь веслом, все как обычно, верно? — усмехается Прайс.
— Злость не сделает тебя причиной или поводом ненавидеть всех, — мягко замечает Чейз. — Ты же не ребенок, который порезался грифелем карандаша, как у Стендаля. Ты просто человек. Просто человек, Хлоя Прайс. Что ты сейчас услышишь от других? — Она поднимает на нее свои терракотовые с серой подводкой глаза. — Что это просто опыт, Прайс. Ты вся состоишь из опыта.
— Который проводят надо мной, — резко обрывает ее Хлоя.
И тут Виктория улыбается — совсем не по-чейзовски, а как-то измученно-жалеюще, и помада в уголках ее губ скатывается винными каплями.
— Люди должны спасать людей, Хлоя. Но не все делают это осознанно и не у всех получается. Мы не всегда можем это контролировать.
— И это ты говоришь мне о спасении? — взрывается Прайс.
— Ты сама — воплощение этого слова, — грустно вздыхает Виктория, протягивая ей мятый листок бумаги.
Прайс берется за листок так, словно он может взорваться в ее руках в любой момент, а после, уже когда вчитывается в идеально прямой почерк, словно сделанный по линейке, хмурится.
Спасибо за все.
Мистер и миссис Эмбер.
+1 503 176…
— То, что ты позвонила ее родителям, было очень... любезно с твоей стороны, — говорит Чейз, перекладывая еще несколько листков с одной стороны на другую, пытаясь не смотреть на ошарашенную Хлою. — Это все передал мне Истер — он помогал Джастину с похоронами и кое-как нашел телефоны ее отца и матери. Ты молодец, Прайс. Ты позволила им попрощаться. Мы все знаем, чего тебе стоил этот звонок. Да и все эти счета за лечение тоже немаленькие. Они хотели все вернуть, — Чейз поджимает губы, — но не знали, как ты это воспримешь, поэтому отдали все бумаги твоему ассистенту и попросили позвонить, как только ты будешь в состоянии...
Чейз продолжает что-то говорить — но от ее голоса в комнате словно заканчивается кислород; и у Хлои начинает кружиться голова — она комкает в руках листы бумаги, состоящие сплошь из заломов, букв и цифр, и медленно-медленно садится на черный пуф, тот самый, над которым когда-то ехидно смеялась. Виктория продолжает смотреть на нее, ожидая хоть какой-то реакции, но вместо этого Прайс поднимает на нее кристально-чистые глаза и говорит:
— Я никогда не звонила Эмберам.
Комментарий к XX. Liberum veto. Я прошу прощения, что так сильно задержала (мне кажется, что это оттого, что в моей жизни сейчас некоторые трудности, но я с ними справляюсь).
Глава, в которой отсутствует обоснуй, но есть любовь.
Я по-прежнему в восторге от ваших комментариев, благодарна за каждый из них – даже самый маленький. Спасибо вам всем большое!
чуть-чуть уставшая
Инсайд.
====== XXI. Iterum. ======
Потому ли мою репутацию не отмыть, что, играя, я всех предаю на высокой ноте? Ты боишься меня, как огня и цветной чумы, но всегда возвращаешься, будто бы я наркотик, будто я человек, что прикроет собою тыл, перехватит все пули, не думая ни минуты. В этом небе в любой катастрофе мне нужен ты…
лишь затем, чтоб твоим обеспечилась парашютом, я жалею любого, но только вот не тебя, мы несёмся к земле, выжигая за милей милю.
Время, которое должно лечить, меняет местами все происходящее вокруг Хлои, и на место цветного листика КОЛФИЛД вешается ярко-желтый прямоугольник ЭМБЕР; Прайс пытается выполнять свои обязательно-рефлексирующие функции, уже через полтора часа после разговора с Викторией ассистируя Норту.
Хирург мрачен — говорит, что весна сыплет на него слишком много снега, что много дурных пациентов, что у него не остается ни на что сил; Хлоя жалуется на Чейз, измененный график операций и, уже ставя последние стежки на коже, думает вслух:
— Все никак не могу понять, кто позвонил тогда родителям Рейчел.
Норт вздыхает, убирает скобы и машет рукой, мол, мы тут закончили, давайте сразу к следующему, иначе всю ночь опять возиться.
— Мы здесь все как памятники, — говорит Норт, подумав. — Каждый стоит на своем гранитном камне.
— Сделаешь шаг в сторону — перевернешься, — добавляет Майки.
Хлоя хмурит брови, снимает маску и бросает ее в урну. Воздух в операционной приторно пахнет йодом, и Хлою чуть не выворачивает от этого запаха: излишняя стерильность, смешанная с химикатами, до добра никогда не доводила.