— К чему это?
— Тебе надо просто найти того, кто может заставить твой камень шататься. Но не какого-нибудь добродетеля вроде моей Стэф, — он с любовью смотрит на свою практикантку, уверенно снимающую последние показания, и та, поймав его взгляд, улыбается, — а человека, который придержит твой камень, если ты будешь падать.
— Но я не...
— Брось, Прайс, — подмигивает ей Дрю. — Мы все когда-нибудь упадем.
Из операционной кардиохирург выходит в задумчивости; ноги несут ее в свой кабинет, совсем пустой, но солнечный. Прайс не может отделаться от мысли, что где-то что-то упустила, оттого, не доходя до блока С, сворачивает в сторону, спускается по служебному коридору к гаражам и, найдя укромный закуток, с наслаждением затягивается.
Бумажка с телефоном Эмберов жжет карман.
— Тебе не кажется, что ты опять куда-то вляпалась, Прайс? — Джастин появляется из ниоткуда: хлопковый джемпер, потертые джинсы, разношенные кеды и небрежно перекинутый через руку белый халат.
Хлоя обнимает его — сама тянется руками, льнет к колючей щетине, и Уильямс, слегка оторопевший, крепко прижимает ее к себе; глава приемного отделения выше Хлои и на порядок сильнее, оттого Прайс теряется в его медвежьих объятиях.
— Я просто немного устала, — говорит она, и Джастин понимает: «немного» — значит, всё, контрольная точка, значит, уже пора заканчивать и спасать ее из этого вечно крутящегося водоворота. — Прости, — вздыхает она, не пытаясь отстраниться. — И спасибо за помощь со всем этим... — Она не может выговорить «похороны» — слово будто вешает тяжелую гирю на язык, не давая высказаться.
— Брось. Ты бы поступила так же ради меня, — уверенно отвечает он.
— На выходных у меня была Колфилд. — Все слова — ему в плечо, в хлопок голубого свитера. Сигарета давно покрылась пеплом, того и гляди обожжет пальцы. — Она собрала все вещи Рейчел в коробку и спрятала.
— Вот и правильно. — Дыхание Джастина щекочет синюю макушку. — Прошлое стерто, у нас только цикличное навсегда, помнишь, как говорили, когда сидели тогда в баре? Клятвы все эти дурацкие... Никого не любить, хоронить в себе пули и патроны, обходить стороной каждый риф, держаться только на взлет...
Хлоя помнит: ей двадцать пять, у нее на сердце только что образовался новый шрам, а Джастин ударяет ее по плечу, просит бармена Кая принести еще пива и говорит, мол, ну, не грусти, все обойдется, все всегда исчезает, твоя адская боль тоже отойдет в никуда, послезавтра опять поговоришь со смертью, расскажешь ей о тревогах, а сейчас выпей еще пива, вина или чего-нибудь покрепче, просто забудь и потеряйся в ощущениях.
Уильямс умеет утешать — улыбкой, прикосновением, заботой, чашкой кофе или бокалом виски; он такой — главный спаситель душ, апостол у входа на небеса: реанимация — ад, палата общего режима — рай.
Он всегда рядом, думает Хлоя, позволяя чуть-чуть расслабиться, дать слабину, согнуться прочному стержню.
И он всегда теплый. Как солнышко.
— Ты знаешь, кто звонил родителям Рейч? — Хлоя наконец отпускает Уильямса и чувствует, как лампочка внутри нее разгорается чуть ярче. — Чейз благодарила меня за это, но, видимо, ошиблась.
Джастин хмурится, пытается вспомнить, но качает головой.
— Может, Ис? Или Колфилд, она тоже там постоянно ошивалась, сначала бумаги таскала, а потом все разговоры подслушивала; предложила свою помощь, так Мерт и ее напряг — она тоже что-то делала, вспомнить бы что...
Прайс благодарно кивает — по крайней мере, теперь у нее целых две зацепки, — и оба медика замолкают, закуривая — синхронно, молча, плечом к плечу; а перед ними маячат бригады «скорых» и «неотложных», проезжают красные машины реанимационных, и бригады дежурных парамедиков не спеша обсуждают что-то, загоняя очередную машину в гараж.
Хлое нравится этот воздух, пропахший бензином и лекарствами, ей нравится наблюдать эту жизнь — вне больничных стен.
Она видит светлые растрепанные волосы Истера, машет ему рукой, тот устало улыбается и подходит к ним, курящим уже по третьей подряд сигарете.
— Доктор Прайс. Джас. — Он пожимает руки. — С возвращением, Хлоя.
Они разговаривают о мелочах, и Истер жмурится от сигаретного запаха, но все же героически терпит его; Хлоя думает, какие же они все втроем уже взрослые, истрепанные, потасканные жизнью: и, хоть они все еще могут смеяться, кажется, что этот смех навсегда стал отголоском их прошлого.
Для нее так странно — просто встать и замереть в пространстве, зафиксировать эту вечность, словно наблюдая со стороны за их троицей: только что заступивший на дежурство Джастин с морщинками в уголках глаз, обсуждающий с Истером какого-то пациента; парамедик с россыпью светлых волос и горящими изумрудными глазами, в идеально сидящей на нем черной форме с вышитыми буквами четвертой бригады; и она — вся такая высокая, взрослая, умеющая о себе позаботиться, самостоятельная, как сказала бы мама.
Мартовский ветер колышет волосы Хлои; она думает о том, что, наверное, хотела бы остановить этот момент, остаться в нем еще на пару минут, это ведь так важно — и именно этого ей так безумно не хватает.
— Прими мои соболезнования. — Истер почти рывком выталкивает ее в реальность и виновато опускает взгляд. Формальности — самое мерзкое, что есть в этом мире.
Прайс думает, что если опять болит внутри — значит, она снова жива, снова выжила, поэтому в лоб, не теряя момента, спрашивает:
— Это не ты звонил Эмберам?
И испытывает облегчение, когда парамедик кивает.
— Макс сказала, что уже звонила им, я взял у нее номер и сообщил им. Они очень удивились, потому что в прошлый раз, когда ты им звонила, ты заверила, что все в порядке.
Хлоя застывает; сигарета обжигает пальцы и валится из рук.
— Колфилд им звонила? Что?
— Я думал, ты знаешь, — пожимает плечами Истер. — Она толком-то ничего и не рассказала, просто номер задиктовала, и все. Он у нее записан в тетради был. Я, кстати, подумал, что это ты ее попросила, ведь Эмберы сказали, что...
Прайс ловит ртом воздух.
— Хлоя, прекращай тупить. — Джастин машет перед ее лицом сигаретой. — Макс позвонила Эмберам, представилась тобой, так, мол, и так, какая-то девица лежит в палате, ах, не общаетесь, ладно, до свидания. Все просто. Это не смертельно, так что не впадай в панику. Просто попроси ее больше так не делать. В конце концов, — Уильямс загадочно улыбается, — девчонка далеко пойдет.
Он тушит сигарету и уходит, насвистывая какую-то мелодию себе под нос, оставляя Хлою наедине с Истером.
Прайс растеряна настолько, что парамедик, глядя на ее выражение лица, лишь улыбается:
— Любовь — сложная штука, доктор Прайс, — говорит он.
— Я вовсе не... — Хлоя наклоняется поднять упавшую сигарету.
— Конечно, — кивает Истер.
Когда она выпрямляется, парамедика рядом уже нет.
*
— Какого хрена?!
Бушующее синеволосое торнадо застает Макс в кабинете кардиохирурга, стоящую со стопкой листов, грызущую кончик карандаша и деловито раскладывающую оперируемых по папкам. Здесь — особенно тяжелые, вот тут — операции меньше чем на час, аневризмы — в отдельную кучку. Три особо тяжелые папки — пересадки сердца — уже прошиты и лежат на столе у Прайс.
— Какого хрена что? — спокойно уточняет Колфилд. — Я только пришла, доктор Прайс. Что не так?
— Ты звонила Эмберам! Какого черта?
Прайс — ураган, который сносит все на своем пути, — стоит перед студенткой, прижимая ту к стене в углу и не оставляя той возможности сделать шаг в сторону.
— Кто тебе позволил лезть в мою жизнь? В чужую жизнь, которая тебя не касается?!
Макс с вызовом смотрит ей в глаза, чувствуя, как скукоживается гордость от каждого слова.
— Никто не разрешал тебе, Колфилд, позволь напомнить, лезть в мою жизнь.