Виктория бросает «без стерильности», включая свет.
Бестеневые лампы после темной предоперационной режут глаза, Хлоя на секунду щурится, но быстро-быстро моргает, привыкая. Она все еще не понимает, что от нее хотят: с последнего визита сюда мало что изменилось, разве что...
— А почему у нас два стола? — спрашивает она.
Вот откуда эта прищуренность, ослепление лампой — не четыре, как обычно, а восемь круглых софитов. Идеально чистый, новый медицинский стол стоит рядом с привычным, чуть потертым, и Хлоя присаживается на его краешек — прочный, стальной и ледяной.
Как и она сама.
Виктория садится на место реаниматолога, несколько секунд просто смотрит в черные, ничего не показывающие экраны, а потом тяжело вздыхает.
Прайс это бесит — Прайс вообще сейчас все бесит, но вот эта вот нарочито-жеманная Чейз, пытающаяся строить из себя жертву, бесит больше всего.
— Говори уже, блядь. Курить охота, — говорит Прайс первое, что приходит ей в голову. Да она пристрелить ее готова, растерзать, разнести операционную, только бы услышать, что от нее хотят.
Опять. Снова. Чейз опять что-то от нее нужно. Ну сколько можно ее спасать?
Виктория переводит на нее взгляд, и Хлоя подмечает, что ее асфальтово-серебряные стрелки размазались так, словно их долго-долго терли, или кто-то неудачно умылся, ну или плакал.
Хлоя издает звук, похожий на «уххххм» — именно с ним у нее ассоциируется малый круг кровообращения, — а затем пинает кроссовком стол, и тот металлически-жалобно поет.
— Прескотт, да? — вздыхает Прайс, зная ответы на все свои вопросы. — И сколько у нас времени?
Здесь, в искусственном свете бездушных ламп, Чейз кажется тенью в своем белом халате и вдруг ставшем ей большим светлом свитере, выглядывающем из-под него, и даже ее брюки — всегда идеальные, не способные помяться — в ужасных заломах, словно она просидела в неудобной позе несколько часов подряд. Чейз вообще какая-то неживая, и Хлоя с содроганием узнает в ней себя несколько недель назад — так ждут исполнения неминуемого, все еще лелея надежду договориться с палачом. Но смерти не нужен крутой собеседник — ей бы самой отключить провода.
Так вот что с ней, думает Хлоя; у Чейз Прескотт, а у нее была Эмбер; и Рейчел не спасена, а вот Прескотт — вполне может.
— Пара дней, — шелестит Виктория.
— Донора не нашли? — Хлоя поджимает губы, думая о том, что за это время могли умереть тысячи людей — хоть кто-то же должен был подойти Прескотту.
— Мы не искали среди тех. — Виктория читает ее мысли. — Очень долго выбирали. — Чейз опускает взгляд.
— В смысле... Ох ты ж блядь.
Хлоя понимает не сразу, и принятие факта, о котором говорит Чейз, дается ей с трудом: если Прескотту не нашли донора на черном рынке, то найдут в реальном мире и...
— Ох ты ж блядь, — повторяет Хлоя. — Кто?
— Ты не будешь знать, — качает головой Виктория. — Никто не будет знать, даже я, даже Нейтан. Все, что тебе нужно будет сделать — достать живое сердце и пересадить его на место мертвого.
— Живое сердце мертвого человека — на место мертвого сердца живого человека, — на всякий случай подытоживает Хлоя. — Окей. Мне, по сути, все равно, у кого что вырезать. Главное, чтобы оно вообще вырезалось.
Чейз смотрит на нее, как на ребенка; Прайс закатывает глаза. Самые лучшие свежие трупы — в духе Прескоттов.
— Я дам тебе лучших...
Хлоя ведет рукой по воздуху, вычерчивая дирижерский крест.
— Не надо мне лучших. Дай мне обоих Нортов, ДаКосту и парочку санитаров с медсестрами, с которыми мы работали на прошлой пересадке. Ну и себя саму заодно, мне нужно будет, чтобы ты была наготове, если что-то пойдет не так.
Виктория, и без того бледная, кажется, белеет еще больше, но кивает.
— Ты хочешь мне что-то сказать? — напрягается Прайс, чувствуя недосказанность, повисшую в воздухе.
— Меня не будет на операции, — говорит Чейз. — Нейтан против.
— «Не оперируй друга врага своего»? — ухмыляется Прайс. — Нейтан уже будет под наркозом, когда мы его ввезем. Будь рядом. Это необходимо.
В карих глазах Виктории на секунду появляется пламя надежды, отражается от ламп, повисает в воздухе и растворяется, оставив лишь взмах ее длинных черных ресниц. Она благодарно кивает, поправляет волосы и выходит, оставляя Хлою наедине со своими мыслями.
Тяжесть тишины наваливается на нее почти сразу: здесь, в третьей операционной, не существует других звуков, даже собственное дыхание меркнет и теряется, становится несуществующим, будто ты давно умерший пациент с биркой на ноге.
Хлоя достает телефон — сигнал в больнице ловит почти везде — и роется в СМС-ках.
И находит одну, непоследнюю-единственную, недельной давности, от Рейчел, с какого-то неизвестного номера, с несколькими бессвязными словами, СМС-якорь, СМС-камень, держащий ее здесь, мешающий закончиться и застыть ледяной статуей.
«Хорошо, что пирамиды из боли строили не киты».
И все ее внутренние мегалиты, невероятной высоты камни, ее внутренний выстроенный Стоунхендж помещается в одной-единственной слезинке, так невовремя упавшей на белый халат.
Она знает, что сейчас будет больно, потому что чувствует это жжение в животе — вот-вот прогремит мощный взрыв, и все внутренности просто разорвутся на миллиарды атомов.
Боль медленно пускает себя в оборот — Хлоя складывается пополам, бьется во внутренней истерике собственных органов: сердца, легких, кровеносных сосудов.
Боль бьется сильнее, наполняет нутро крупной дробью — и Хлою, приложившую руку к животу, вцепившуюся в ткань белого халата, вдруг выворачивает прямо на стерильный пол.
Она нескончаема. Она пустынна. Она выжимает все из нее — бродит по каждой ее грани, затупив их, сжимает кости-ребра, переламывает все внутренние спирали, так заботливо выпрямленные кем-то, бьет в лицо светом бестеневых ламп и не позволяет даже заплакать. Сухая. Тупая. Боль.
Хлоя давится и кашляет, заранее зная, что скажет санитарам — кажется, я что-то не то съела, — но сама-то давно знает, что боль обязательно навестит ее еще.
Чтобы напомнить, кто такая Хлоя Прайс.
И где ее место.
Комментарий к
XXI
. Iterum. Спасибо вам за каждый отзыв, комментарий, оценку или просто за то, что вы все со мной.
Просто спасибо.
Я люблю вас. Безумно и каждого.
Спасибо, спасибо, спасибо, что вы со мной в это сложное время.
И, если не сложно, пожалуйста, пройдите опрос по ссылочке в моей небольшой группке:
https://vk.com/wall-162482461_28 . Пожалуйста-пожалуйста!
Искренне ваша,
Инсайд.
====== XXII. Horis. ======
Трое суток до операции
и она просыпается, приглаживает лохму, смотрит в зеркало — круги под глазами синие, хоть вбивай в себя кол осиновый, — но ни ада не проклинает, ни неба, ни этих мук.
просто хочет найти кого-нибудь и спросить, ничего не требуя,
«почему».
Макс наклоняется и кладет белую гортензию — россыпь белоснежных лепестков; на могиле Кейт Марш и без того полно цветов, как свежих, так и давно высохших, потерявших свои листья; здесь повсюду холодная земля да камни с пережившими зиму растениями, но в нескольких десятках сантиметров от могилы она заканчивается: кто-то бережно ухаживает за ее последним приютом.
Нежные эпитафии — строки из библии — наискось идут по надгробному камню, и фотография Кейт, серьезно смотревшей в объектив, вся окружена ими.
«Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться».
Макс ежится — почему на кладбищах всегда так холодно, словно здесь пропуск в иные, нижние миры, в которые ведь почти никто уже не верит?