Рядом с могилой Кейт еще один свежий участок земли: ее кролик умер в тот же день, что и она, и несколько ягодных веток украшают крошечную могилу.
Макс садится на колени, не боясь запачкаться, опускает руки в сырую после вчерашнего мелкого дождика землю и начинает говорить.
Она рассказывает Кейт обо всем: о Хлое, о переводе, о трудных домашних заданиях, снова о Хлое, говорит о Рейчел, говорит и не может замолчать; поток слов катится с нёба, и Макс рассказывает о ночах, проведенных вместе, о резких словах, о боли, что они причинили друг другу — и говорит о раскаянии.
Умеет ли Хлоя каяться?
Сжимает землю в кулак, шепчет: «Кейт, помоги, пожалуйста, я просто не знаю, куда мне идти».
Тень ложится на ресницы Макс, и та вздрагивает, выпуская комья земли, резко поднимается и удивленно улыбается.
Зеленые печальные глаза, растрепанные темно-русые волосы и печально-виноватая улыбка.
Саманта.
— Я бы отдала все за ее смородиновый чай, — говорит она и вдруг обнимает Макс.
Майерс пахнет ягодами — кисло-сладкий аромат леса; и таблетками — печально-горький запах угасших надежд. Макс думает, что, возможно, она после дежурства или практики, но сейчас слишком рано, чтобы откуда-то сбегать.
— Мне тоже некуда идти, — говорит она шепотом, — некуда и неоткуда. Поэтому я прихожу сюда и... И мне кажется, что она меня слышит, ну, Кейт. Я это знаю. Иногда она даже помогает мне. Но после того, как меня выгнали, все так изменилось...
— Выгнали? — Макс наконец высвобождается из объятий. — Почему? Откуда?
Макс думает о том, что Вашингтонский университет огромен и одних только медицинских корпусов там около десятка — именно поэтому она почти не видит там никого из своих, но сейчас, напрягшись, понимает, что Саманту она действительно не замечала в толпе ни разу — или просто не хотела замечать.
Саманта мнется, лепечет что-то себе под нос, а потом хватает Макс за руку и говорит, что рада, что Кейт свела их вместе именно сейчас, потому что им просто необходимо, жизненно важно поговорить.
Макс пожимает плечами, отряхивает коленки, ладони, заправляет волосы за уши и кивает, мол, да, давай поговорим, если это действительно важно.
Что важного может случиться у тихони Саманты, Колфилд предпочитает не представлять.
Через полчаса они сидят почти на самой окраине города и, замотавшись в пледы, пьют горячий кофе. Макс почему-то отчетливо запоминает, что Саманта любит молочный-молочный, просто несколько кофейных крупиц на стакан молока, но безумно горячий и с пеной; от ее кофе пахнет травами: корицей, кардамоном, мускатным орехом; и Макс, не удерживаясь, заказывает себе такой же.
И слышит тихое:
— Кейт такой любила... Кейт вообще любила это место, знаешь. Здесь всегда так тихо и малолюдно, кажется, что здесь сама реальность заканчивается. — Саманта дует на ладони, обожженные бумажным стаканчиком. — Она часто сюда приходила — рисовать, если я правильно помню; она хотела заниматься иллюстрированием, создавать книги для детей, а может, просто стать воплощением сказки для кого-то из своих близких. Я не знаю. — Она качает головой, шмыгает носом, и длинные, порядком отросшие волосы падают ей на грудь.
— Я не думала, что ты общалась с Кейт. — Макс кутается в кардиган, хотя в помещении тепло. Ей просто нравится этот жест — укутываться, прятаться во что-то, словно в кокон. Так ей легче общаться с людьми; именно поэтому, наверное, ее белоснежный халат всегда застегнут на все пуговицы.
— Я не дружила с ней. — Майерс делает глоток, второй, третий. Кажется, горячесть самого напитка ее не заботит. — Просто мы иногда... пили у нее в комнате чай. И молчали. Знаешь, есть такие люди, с которыми только молчать, — тихо добавляет Саманта. — Мне не хватает ее.
— Тишины?
— Кейт.
Макс пробует свой напиток, который даже кофе не назовешь — травы да молоко, но это оказывается безумно вкусно, и она с радостью делает еще один глоток — прохладная пенка остается на губах, и она облизывает их, улыбаясь.
Хлое бы понравилось...
Не думать о Хлое.
— Ты хотела поговорить, — напоминает Макс, стирая образ Прайс из своей головы, но Хлоя, уже появившаяся там, упорно не хочет уходить, усаживается на деревянный стул и поджимает под себя ноги. Макс вздыхает. — Что-то случилось?
Саманта как-то меняется в лице, словно ей делают укол, а потом быстро заклеивают место пластырем; вцепляется в стаканчик с кофе и осознанно так, словно сообщая о том, что сейчас наступит конец света, говорит:
— Макс, меня не переводили.
Колфилд давится остатками кофе.
— Что, прости? В смысле?
— Чейз просто убрала меня из клиники, — говорит Саманта, и Макс кажется, что она вот-вот заплачет, но Майерс держится изо всех сил — или, скорее, ее держит злополучный стакан, в который она впивается до боли в костяшках. — В Госпитале Святой Марии не было мест, и меня просто лишили практики. Она написала в карте, что я представляю опасность для других; я просила, я умоляла ее — но она сделала это и отдала ректору. Тот отстранил меня на год.
— И что теперь? — Макс всматривается в ее посеревшее лицо, плохо осознавая, что происходит. — Что с тобой сейчас?
— Я работаю официанткой, — говорит она. — Мне не разрешили остаться в общежитии, поэтому я снимаю что-то вроде комнаты, потому что мне больше некуда ехать. И даже моя мама... мы поругались. Слишком сильно, чтобы мириться.
— О господи, почему же ты никому не сказала? — Макс осторожно убирает уже почти что сломанный стакан из пальцев Саманты и берет ее ладони в свои. — Что я могу сделать для тебя?
— Ничего, — качает головой Майерс. — В следующем году попробую еще раз. В другом городе. Пока что вот так.
И от этого «вот так» Макс хочется отдать Саманте все, что у нее есть. Потому что «вот так» — нечестно, несправедливо, бессовестно; если она встретит Чейз, то непременно выскажет ей все, что думает о ней.
И надо рассказать Хлое.
Хлоя поможет, Хлоя придумает, что делать, Хлоя...
Хлои больше не существует, одергивает себя Макс; и Прайс в ее голове грустно кивает.
— Жаль, что я не умею держаться прямо, как ты, — улыбается Саманта. — Впрочем, я не об этом хотела поговорить. — Она сжимает ее ладони до боли в суставах. — Макс, когда я еще была в больнице, я работала с тем мужчиной из приемного отделения...
— С Джастином?
— Да, с ним, — кивает Майерс. — В общем, я занималась бумагами; вела что-то вроде учета лекарств и прочего. Так вот, в клинике за месяц пропали очень большие запасы лекарств, причем не просто лекарств. Среди них были барбитураты, морфий, кетамины, амфепрамоны, эфедрины... То есть все наркотические. Особенно много морфия, просто литры, капельницы пропадали ежедневно. Джастин все ругался и заставлял меня пересчитывать, думал, это я такая идиотка, что не могу нормально посчитать. — Саманта говорит тихо, но уверенно. — Но я все правильно считала. Лекарства пропадали — и я не знаю, почему и куда. Просто вечером они были, а утром уже не было.
— Я думаю, что это делал Нейтан, — продолжает она, почти залпом допив пенку со дна измятого стакана. — Потому что я видела его обдолбанным много раз. Да что уж там, он постоянно был под кайфом.
— Но ты все равно прикрывала его, — вздыхает Макс, все еще пытаясь избавиться от Хлои в голове: Прайс машет руками и облепливает внутреннюю часть черепа цветными стикерами с непонятными словами. — Зачем?
— Любовь — странная штука, — говорит Саманта. — Мы давно не... контактировали. Кажется, больше я ему не интересна.
Она смотрит куда-то вдаль, словно думая о своем, и Макс кажется, что Майерс — как хомячок: живет только внутри своего собственного шара, за пределами которого жизни нет. Нейтан стал ее ошибкой, желанным гостем, что все переломал и ушел, ничего не починив — оттого шар покрылся железной броней с шипами.
— Он меня фотографировал, — вдруг говорит она.
Колфилд вздрагивает. Хлоя в ее голове достает фотоаппарат без пленки и сумасшедше жмет на кнопку.