— Фотографировал? Зачем?
— Говорил, послать на какую-то выставку. Но это было... страшно.
— Что может быть страшного в фотографировании? — Макс хмурится.
— Он вкалывал мне что-то, а после... — Саманта снова вертит в руках пустой стаканчик. — После, наверное, он что-то со мной делал, но я не помнила что. Просто просыпалась утром в его постели — и все. Одетая и с больной головой, словно пила всю ночь; но я знаю, что никогда не употребляла ничего крепче бокала шампанского, просто чувство... Тяжести. Бессилия. И полные провалы в памяти. Я помню только китов. И все.
Хлоя в голове Макс бьет двумя фотоаппаратами друг о друга, словно обезьянка в тарелки; Колфилд пытается сложить два плюс два, а когда складывает, хватает Саманту за плечи и не своим голосом почти кричит ей в лицо:
— Боже, Саманта, ты не одна, слышишь? Не одна такая, кого он так фоткал, накачивал и связывал... Знать бы, ради чего... Пожалуйста, если вспомнишь что-то, набери меня, ладно?
Она достает ручку и спешно пишет на салфетке два номера — свой и Хлоин, на всякий случай, потому что так велит Прайс в ее голове; сует бумажку Саманте и говорит:
— А сейчас постарайся забыть все-все-все, что было, ладно? Я обещаю, это скоро кончится. Обещаю, слышишь? Прескотт за все поплатится. Мне бы только найти тех, кого он еще снимал... — Макс нервно дергает себя за волосы.
— В этом нет нужды, — дрожащим голосом отвечает Майерс. — Они все мертвы.
Двое суток до операции
я, говорит, не хочу быть с тобой, и, наверное, потому, что тебе одной будет правильнее идти сквозь тьму; потому что каждому бог при рождении отсыпал мук — и нести их нужно, конечно же, одному; я и сам-то ронял сотни раз уже с плеч свой крест, подбирал и тащил его снова, себя кляня; если бог где-то есть (а он точно есть), он простит и, надеюсь, поймет меня.
Авария на Краун Хилл случается ночью — поэтому Прайс вызывают в больницу не к восьми утра, а к четырем; и она, мягко говоря, недоумевает, когда за ней заезжает Истер и везет ее с мигалкой в главный корпус.
Обрушение сразу нескольких десятков зданий на юго-востоке города власти объясняют неисправностью трубопровода, да вот только всем плевать, что Краун Хилл — один из самых тихих районов Сиэтла: основное население — старики да инвалиды. Поэтому и Джастина, и Истера, и Хлою срывают с выходных сразу же, как, впрочем, и их начальство.
Недовольная, невыспавшаяся, злая на весь мир Чейз в черном коротком платье гневно процокивает в свой кабинет, и Джастин думает, что вызывать людей с таких выходных — преступление.
Любование длинными ногами Виктории длится недолго — через пару минут все еще злая, но переодевшаяся в униформу хирурга Чейз гонит их в операционные, где все бригады работают не покладая рук.
И сейчас, в десять утра, после двадцати операций, Прайс думает о том, что сотня внеплановых в один день для всего корпуса — это слишком много, а потом вспоминает, что ей делать остаток из них непонятно с кем — и стонет, выстанывает этот отчаянный крик.
Джастин, проклинающий подоконники — именно потому, что их нет в кабинете Хлои, — делает большой глоток виноградного чая и довольно причмокивает.
— Прайс, заведи себе кота, — выдает он умную фразу, — ну или, на худой конец, крысу. Будет с кем коротать паузы между операциями.
— У меня уже есть крыса, — фыркает Хлоя. — И кот у меня тоже есть: глянь на себя, чем не довольная болонка?
— Это порода собаки. — Джастин внимательно смотрит на нее из-под своих очков-половинок. — Я так понимаю, под крысой ты имеешь в виду ту, чье сердце будешь пересаживать?
Хлоя крутится на кресле, высоко подняв ноги и размахивая руками.
— Я тебя умоляю. Не будет наша Чейз донором. Ты ее сердце видел? Ее саму нужно подшивать. Не желаю об этом думать сегодня, все. — Она хлопает ладонью по столешнице, и ноутбук резко включается. — У меня, вот смотри, раз, два, три, четыре, пять... восемнадцать внеплановых одновременно. Как я должна это делать, ума не приложу. Но Чейз обещала заплатить вдвойне, если оформлю папок больше, чем у Хейдена.
— Шить ты, разумеется, не будешь? — усмехается Джастин.
— Я, разумеется, ничего не буду делать, — говорит Прайс. — У меня в двести шестнадцатой палате овощ лежит, я пойду его осмотрю, а потом и по соседству — там еще трое таких же. Гляну там, гляну тут — вот и смена кончилась. А Хейден пусть там сердца на место ставит, печени всякие, селезенки... Вон Норт сегодня тоже с выходного выдернут, с рыбалки, между прочим, так что пусть они там вдвоем отдуваются. И ты, кстати, тоже иди к ним.
— У меня в приемке все, — поднимает руки Джастин. — Майкрофт последних распределяет.
— Так езжай домой. — Прайс лениво накидывает обратно белый халат и зевает. — Отоспись. У меня еще папки-папки-папки... Вешать их больше не на кого, придется самой.
— А как же Колфилд? У нее вроде практика сегодня — не выходной день недели-то.
Настроение Прайс, приподнятое возможностью схалтурить, съезжает вниз. И она, и Джастин напрягаются.
Никто не знает.
Никто не должен ничего знать.
Она сама это сделала — она сама это и разгребет.
Главное, не подавать виду, что что-то случилось.
Прайс вздыхает, берет телефон и вместо привычного «алло» сразу же говорит:
— Колфилд, ты час как должна быть на практике. Где тебя черти носят? Если ты зашла позавтракать в «Старбакс», то принеси мне двойной капучино с молочной пенкой. Жду через пятнадцать минут.
— Но ближайший «Старбакс» в получасе езды отсюда! — удивленно говорит Джастин, когда Прайс вешает трубку, даже не услышав того, что пыталась сказать ей Макс.
Хлоя закатывает глаза.
— Ну, это же не мои проблемы, верно?.. О, Колфилд, вот и ты! А где кофе?
Взъерошенная, запыхавшаяся Макс — застегнутый на все пуговицы халат, синяя футболка с ланью, серые джинсы и красные кеды — появляется в дверях и нарочито сильно дергает себя за волосы, словно возвращаясь откуда-то из другого мира. Хлое этот жест кажется ненормальным, но таким типичным для Колфилд, напоминающей воробья.
— Пробки, — пытается оправдаться студентка. — Из-за этой аварии мы все встали...
— Меня не волнует, — отрезает Прайс. — Ты опоздала, кофе не принесла, папки не захватила. Может, мне снизить твою оценку еще на балл?
— И там будет ноль? — язвительно отвечает Макс, одергивая халат. — Так может, я сразу ничего не буду делать?
Джастин кладет теплую широкую ладонь ей на плечо и слегка поглаживает, будто успокаивая; Хлое кажется, что еще немного, и она услышит «тише, тише» от него; но Уильямс лишь вздыхает и направляется к выходу.
— Ба-а! Колфилд еще и бейджик потеряла, — говорит он, чуть улыбаясь. — Прайс, ты можешь смело рисовать шкалу достижений ниже нуля. Пойду; увидимся на обеде. Если, конечно, приемка тоже не подорвется — тогда, дай бог, выживут одни только тараканы и Майкрофт...
Когда Джастин уходит, словно унося с собой солнце, температура в кабинете стремительно стекает ниже отметки «ноль» — по крайней мере, Хлое, чувствующей липкий холод каждым миллиметром кожи, кажется именно так.
Хлое, смотрящей на Макс ледяными глазами-иголками, на которые можно с размаху напороться грудью и умереть еще до того, как кровь застынет в жилах.
Хлое, сложившей пальцы обеих рук друг с другом, мягко постукивающей ими и выжидающей.
По бледной коже гуляют лучи мартовского солнца, оставляя серебристые песчинки пыли, и Макс склоняет голову набок, говоря первое, что приходит на ум — просто для того, чтобы что-то сказать.
— Ты словно лед.
Прайс фыркает — губы кривятся, глаза прищуриваются, и длинные ресницы делают долгий взмах; если бы она захотела, то составила бы весьма достойную конкуренцию Чейз в пафосности жестов.
Серьезно настроенная Макс захватывает гору папок со стола и усаживается напротив Хлои.
— Если диктовать, будет быстрее, — говорит она.
Не подавать виду, что что-то случилось.