— Мужчина, семьдесят два года, аневризма, успешно оперирован сегодня в четыре двенадцать утра... — монотонно читает Макс. — Тут все хирурги с четырех утра?
— Мы тут все с четырех утра, Колфилд. Мы больница.
Прайс пытается быть мягче, но пока все, что у нее выходит, — это стрелы, выпущенные донельзя натянутой тетивой.
— Ты должна была выйти вместе с нами, но Истер тебя пощадил, — добавляет кардиохирург, в уме придумывая сто способов написания сочинения «Есть ли жизнь в четыре утра».
— В следующем году, — говорит Макс, — у меня будет осенняя практика у парамедиков. Я думаю, что мне еще только предстоит узнать, каково это — вставать так рано и бежать на работу... Хлоя.
Прайс смотрит на нее и не может понять, почему Макс, даже несмотря на всю свою угловатость, сейчас такая мягкая и субтильная. Не покорная, не сломленная, не истеричная — она просто стабильная. Такая же, какая была чуть больше месяца назад, когда только пришла. Надежная. Простая. Константная.
Хлоя думает, что, наверное, стать константой — самое страшное, что может случиться с подростком в ее возрасте; и думает, что треск разорванного плюша тогда слышала не только она одна.
Единственное, что остается напоминанием о той Макс, — это отсутствие официального «доктор Прайс» и ее имя, сказанное так, словно с губ вспархивает бабочка.
Бабочка с крыльями из синей боли.
Выдох.
Хлоя.
— Колфилд, я...
Прайс чувствует необходимость что-то сказать, потребность в словах, звуках, фразах, чем-то, что выразит ее «я сожалею, что использовала тебя», но вместо этого Макс поднимает на нее свои печально-серые глаза и пепельным голосом говорит:
— Все в порядке, доктор.
Все разрушается слишком быстро, чтобы успеть поймать хотя бы остатки; и Прайс просто молча встает и идет к двери.
Вокруг нее падают черные облака, и она мечтает, чтобы они придавили и ее, потому что она поняла: предавать куда больнее, чем быть преданным.
Сутки до операции
Нет никакого «дальше», нет никакого «может» — все, что от нас осталось, жжет, обжигает кожу, катится по ладоням мелкой противной дрожью. Боль остается чистой, хлесткой, белым-бело.
Годы — всего лишь слово, время предаст любого, время мое, ab ovo, кончилось. Истекло.
Макс относит с полсотни папок сразу в архив, внушая себе, что ничего не болит и ничего больше не гложет; и что сердце, ее сердце, само подведет все черты и больше никогда не будет болеть, потому что все, что она может, — зафиксироваться в пространстве, абстрагировавшись от этой боли.
В архиве душно и пахнет пыльными книгами; Макс, захватив сумку и скинув халат, выходит к гаражам — там хотя бы есть надежда на свежий ветерок.
Истер стоит у стены, вжимаясь в нее так, словно надеется найти там портал на заветную платформу, и, прижимая ладонь ко рту, обессиленно, молча, закрыв глаза, плачет.
— Десятки лезвий, — говорит он Хлое, стоящей рядом с ним, держащей его за вторую руку, дующую на его ладонь и что-то шепчущую, и до Макс доносятся его судорожные всхлипы. — Он воткнул в себя десятки лезвий, он искромсал себя всего, представляешь, говорил, что пытался добраться до сути, узнать, где же его ад, сказал, что видит восемь котлов, а ему пора в девятый, боже, Хлоя...
Истера переламывает и ломает — Макс стоит у стены, боясь дышать, Хлоя обнимает его крепче, и он плачет в плечо, содрогаясь; наверное, так теряют близких — или просто теряют.
Макс видит, что белоснежный халат Хлои перепачкан кровью, как и форма парамедика — кровь видна даже на черном хлопке и на оголенных участках тела, словно она тонкими запекшимися дорожками стекала по его рукам, пока не застыла второй кровавой кожей.
— Ебаная жизнь! — кричит Истер в плечо Хлои, а та прижимает и прижимает его к себе, держит своими тонкими сильными руками. — Ненавижу, ненавижу!
Макс кусает ладони, чтобы не выдать себя — отпечатки зубов оставляют крошечные кровоподтеки-синячки, а Истер все находится в объятиях Хлои — и ни один из них не хочет делать шаг от другого.
Макс думает, что это останется в ее памяти навсегда.
Через час на обеде Мерт выглядит так же, как и всегда — загадочно улыбается, скрывая изумрудные глаза под полуопущенными ресницами, и Макс, усаживаясь за свободный столик, машет ему — ответный жест не заставляет себя ждать; проходит несколько секунд — и парамедик ставит рядом с ее подносом свой: салат, прожаренный стейк с картошкой, йогурт и две банки колы. Макс, грустно глядя на свой сэндвич с тунцом и стакан апельсинового сока (стипендия студента все еще крошечная), пододвигается, и Истер смеется.
— Когда был студентом, тоже мог позволить себе только сок, — улыбается он.
Улыбка у него светлая, но не такая, как у Джастина, — Истер все время выглядит так, словно хранит в кармане ящик Пандоры; Уильямс же улыбается словно всему миру.
Наверное, про таких, как они, можно сказать: «Эти люди на своих местах»; и Макс испытывает укол зависти — ей тоже безумно хочется здороваться с сотней проходящих мимо людей, спасать жизни, обсуждать операции, пациентов и карты; да и позволять себе нормальный обед, в конце концов.
Неожиданно слева от нее плюхается Джастин: весь его поднос уставлен едой, после которой, как он сразу же сообщает, пойдет пить малиновый чай в свои королевские покои.
— Ну-с, как у нас всех дела? — спрашивает он; и Колфилд вдруг замечает, что его очки-половинки убраны в карман, а волосы взъерошены донельзя, да и вообще, Уильямс без халата похож на панк-рокера семидесятых. — А Прайс где? Мы еще сегодня не виделись.
— У нее какой-то эксцесс. — Истер осторожно отрезает кусочек мяса и медленно жует. — Что-то с халатом... Уехала домой менять. Сказала, что быстро вернется, но прошло уже полчаса, а ее все нет.
Джастин отпускает в ответ какую-то шутку, Мерт смеется; а Макс вдруг понимает, что Истер тоже без вечной парамедиковской формы — на нем просто темно-серая футболка и черные джинсы с белым принтом в форме иероглифов; невероятно длинные волосы собраны в низкий хвост, и парамедик является ходячим воплощением всех девичьих фантазий.
Макс улыбается себе под нос: Хлои пока нет, можно расслабиться, попробовать, по крайней мере. Ее день практики подходит к концу — завтра суббота, можно честно проспать утреннюю гистологию, вволю поваляться в постели, а после на отложенные деньги поискать новый халат — на старый уже страшно смотреть.
— И заскочить в книжный, — добавляет она, когда Истер интересуется ее планами на выходные.
— Забеги ко мне после смены, — говорит он ей. — Я дам тебе несколько полезных книг, будущее кардиосветило.
Макс смеется — кажется, даже искренне, но слишком ломко: переломанные Прайс кости все еще не срослись; этого не замечает Джастин, но очень сильно видит Истер — под столом он кладет свою ладонь на ее коленку и до боли сжимает. Макс благодарно смотрит на него — если бы он этого не сделал, все могло бы кончиться прилюдной истерикой.
На выходе из столовой парамедик ловит Макс за руку и тянет за собой в укромный уголок между лифтом и лестницей, и Колфилд послушно останавливается, не зная, стоит ли спрашивать о том, что видела, или лучше все-таки промолчать.
— Макс, — Истер внимательно смотрит на нее, и студентке кажется, что изумрудно-зеленые глаза видят ее всю насквозь, — ты знаешь, что делают наши санитары?
Ничего не понимающая Колфилд кивает головой.
— Сейчас ты пойдешь в восемнадцатую операционную, найдешь там девочку, ее зовут Марта. Она у нас полукоматозная, но ты не обращай внимания. Скажешь, что от Истера. Она поймет и скажет тебе, что делать. Хорошо?
— Но Хлоя...
— Она не должна ничего знать. Ладно? Это будет наш секрет. — Он подносит палец к губам.
Макс остается только кивнуть головой и зашагать в сторону лифта: до восемнадцатой операционной идти минут двадцать, если не больше.
*
Хлоя стоит перед зеркалом — на ней только черное хлопковое белье, держащееся на выпирающих костях, и белый халат, который когда-то специально для нее надевала Макс.