Торчащие ребра, почти квадратные кости на плечах, крылатый размах ключиц — Прайс думает, что за последний месяц потеряла слишком много в весе; скоро ее пальцы не смогут удержать инструменты.
На свое страшно-белое лицо она боится смотреть — Смерть, с которой она борется каждый день, словно забирает часть ее жизни в обмен на плату. Таких частиц тысячи, но, наверное, сейчас они перевалили за половину.
Она заводной, металлический, медицинский прах.
Когда она выходит из кабинета, оставляя Макс одну, то радуется, что та не бежит вслед за ней, не видит, как крутятся спирали у Прайс, как все внутри нее кипит; и как-то жалко, жалобно шутит на тему смерти рвущееся на части мазутное сердце.
Больше всего Хлоя боится столкнуться с Макс в коридоре — не потому, что выкинет прайсовски-прощальный жест, нет, Хлоя знает, что не будет ни боли, ни злости, ни манифеста; она не боится, что Макс попросит ее о разговоре — или, нет, скорее сама Хлоя скажет что-то вроде «нам нужно поговорить», а Колфилд покачает-помотает своей головой с ободранными, обкусанными, неровными волосами и уйдет в другую сторону.
Хлоя ведь ничего не просит — только оставить ее в покое, утешить чувство вины, подуть на него; но Макс будто говорит ей: я и так выделила тебе место в своих ночах, тебе и этого мало, да? Лимиты на посещение связки куратор-практикант сводятся к шести часам практики каждый день, но видят за последние три дня они друг друга от силы раз в полчаса; и Хлою страшно тянет схватить Макс за руки-ветки, прокричать в лицо, что она запуталась, затерялась; но знает, что Колфилд в ответ лишь прикусит губы и скажет что-то вроде: «А я отучилась, как оказалось, не так уж и сложно было, просто именно ты глубже всех внутри меня врезалась, но в один момент оторвалась вместе с памятью; ну, как бывает с врагами, знаешь?».
Хлоя говорит сама с собой — и сходит с ума от этих разговоров; и вот сейчас стоит в этом чертовом белом халате, в котором когда-то Макс толкала ее на собственную кровать и целовала, целовала, целовала каждый сантиметр горящей кожи влажными губами.
Она просто надеется.
Она просто осмеливается надеяться.
Посылая все сигналы бедствия в чертов незримый космос (где-то там первородной горит Рейчел), крича сорванным голосом (по горлу течет кровь), рисуя плакаты на зданиях (акварельные краски такие же мягкие, как Макс).
Она осмеливается.
Вернуть.
Тринадцать часов до операции
[3:15:12] Хлоя:
Колфилд.
[3:15:56] Хлоя:
Ты не спишь?
[3:16:45] Макс:
Уже нет.
[3:17:01] Макс:
А что?
[3:17:47] Хлоя:
Сколько шансов есть у человека, у которого их изначально нет?
[3:30:59] Макс:
Всегда последний.
Комментарий к
XXII
. Horis. Ох. Итак, осталось три главы; двадцать пятая будет последней.
Три главы, чтобы расставить все на свои места, разгадать загадки и закончить все так, как велит сердце.
Огромные лучи @Fanged за то, как она меня поддерживала, и каждому из вас, кто писал мне личные сообщения, отписывался в комментарии или здесь.
Ваши отзывы и комментарии – мое вдохновение (вот поэтому я так много написала :D).
Я люблю вас! Улыбнитесь.
весенне-тюльпанная
Инсайд.
1) Обратите внимание на изумительную интерактивную карту этого мира, сделанную A_Oleniy:
https://uploads.knightlab.com/storymapjs/121dfc5c6a8ea38fcb39ba8d2973a34c/karta-okrestnostei-fanfika-khitinovyi-pokrov/index.html
2) Все еще прошу принять участие в маленьком опросе в группе вот тут: https://vk.com/wall-162482461_28. Интересно, что хотелось бы вам всем и дальше читать из-под моего скромного пера.
====== XXIII. Operatio. ======
Вот мое сердце — игральный кубик.
Я доверяю тебе.
Кидай.
За три часа до начала операции Прайс берет синюю папку, проверяет каждый анализ, повторяет про себя каждый шаг, в двенадцатый подряд раз сверяет цифры — просто чтобы убедиться, что все совпадает и то, что она будет делать, необходимо для Прескотта.
Прескотт. По сути — пустое тело, оболочка, наполненная наркотой, вечно обдолбанная, но тоже имеющая право существовать; такой же человек, как и другие.
Хлое очень хочется сорваться с места и убежать.
Джастин называет пересадку сердца «боговой операцией»: сражаясь со смертью, почти всегда выигрываешь; но иногда случаются и поражения. Прайс старается не думать о вероятности летального исхода. Она вообще старается не думать о вероятностях — только голые, обнаженные факты: ничего не помогает, ему становится все хуже и хуже.
Прескотта, наверное, уже готовят к наркозу; а Хлое чертовски не хватает растрепанных волос Макс и кофе; и порой рука ее тянется к телефону — позвонить да вызвать, мол, срочно, приезжай, нужна, дать бессмысленную работу, но.
Но она не может себе этого позволить.
Джастин ловит ее в коридоре — Прайс направляется в отделение интенсивной терапии, — желает удачи, сообщает, что привезли новую хирформу, и долго говорит на отвлеченные темы: что-то о футболе, пациентах и машинах, а потом внезапно спрашивает:
— Как ты не боишься убить его после всего, что он сделал?
Хлоя нажимает на кнопку лифта и пожимает плечами, мол, мне все равно, я ничего не боюсь, умрет так умрет, я же тебе не бог там какой-нибудь.
— Ты пойми, Джас, — говорит она, заходя в кабину, ловя свое отражение в зеркале: серые джинсы, черная футболка и тот-самый-халат, что был на Макс несколько дней назад; Прайс не стирала его и не выглаживала, просто этим утром решила, что надеть его сегодня будет правильно, а Чейз ей все равно ничего не скажет, Чейз сейчас вообще все без разницы, у нее ведь Прескотт. — Мне насрать на этическую сторону вопроса; потому что, в первую очередь, я тут вроде как врач, который должен провести операцию, а уже во вторую — человек; и плевать, что Нейтан мог убить Рейчел или кого-то еще. В конце концов, я смогу попытаться поговорить с ним и после операции, если он, конечно, не сдохнет.
— Да и, черт бы его побрал, он просто не может умереть, — договаривает она, подходя к коридору, ведущему в ОРИТ. — Меня тогда посадят же нахрен на двадцать лет, найдут за что, это ж Прескотт; я вообще не понимаю, нахрена я ему сдалась, оперировал бы Хейден, чего он, хуже меня, что ли? Или Прескотт хочет, чтобы его органов только женщины касались, чертов извращенец? — Она устало вздыхает.
— Куда ты идешь? — спрашивает ее Уильямс, до этого молча слушавший ее и идущий шаг в шаг.
— Я подумала, что неплохо бы снять его последние показания самолично, — говорит Прайс. — На самом деле... — Она запинается, а потом берет себя в руки: — Да все хорошо будет, не парься.
— Самолично? Это же глупо, Хлоя. — Уильямс придерживает ее за рукав.
— Все, что происходит сейчас, глупо, — грустно отвечает она Джастину. — Ну, до встречи после.
*
Она не знает, зачем это делает — навещает Прескотта перед операцией, когда за пару часов до начала он уже почти не функционален; в ней говорит что-то похожее на шестое чувство или интуицию — просто зайти и... И остаться хотя бы на несколько минут.
Убедиться, что сейчас все в порядке.
Нейтан лежит в общем блоке, но палата у него на одного: несколько трубок-капельниц, тихие песни китов из переносного приемника, стоящего на столике, зашторенные окна и букет черных тигровых лилий — странно, что здесь вообще разрешены цветы, думает Прайс, входя к нему в палату.
Прескотт — мертвец, думает Прайс, какое тут сердце, в нем наркоты больше, чем в Рейчел, когда ее привезли — чистка крови едва-едва с третью справилась.
— Здравствуй, Нейтан, — говорит Хлоя.
Прескотт поворачивает к ней голову, и на секунду в его измученных бессонницей голубых глазах проскальзывает вспышка боли.
О том, что пару дней назад избила его, кардиохирург старается не думать — возможно, это имело какие-то последствия, о которых она и сама-то не знает пока толком, поэтому вздыхает, глядя на теплое клетчатое покрывало, лежащее на нем сверху — наверняка Виктория постаралась; да и цветы, скорее всего, тоже от нее.