Хлоя делает вдох — и правда, в воздухе пахнет ландышами; значит, Чейз была тут не так давно.
— Они, наверное, замучили тебя анализами. — Кардиохирург говорит сама с собой, просматривая заполненную папку у кровати. — На вентрикулографии облитерация верхушки левого желудочка... Хелаты, глюкокортикоиды для профилактики... — Прайс отрывается от карты и внимательно смотрит на Прескотта. — А вообще я просто пришла спросить: возможно, ты хочешь сказать что-то? — И добавляет: — Кроме того, чтобы послать меня к черту.
Нейтан молчит. Хлоя закрывает дверь поплотнее, берет стул и садится рядом с ним. Прескотт — руки-нитки, живой скелет, просвечивающие голубоватые вены, россыпь родинок на натянутой скулами коже, болезненно-припухшие глаза. Хлоя знает, что сейчас ему нестерпимо больно; он непроизвольно кусает губы так, что на них не остается кожи, но продолжает упорно смотреть на нее.
Вот только в его взгляде нет агрессии, нет злобы или ярости; и Хлоя улавливает эти знакомые нотки, те самые, которых она так боится — оттенки страха, пронзающие Нейтана, переносятся и на нее.
Он боится до чертиков, понимает она, ему же безумно страшно, сколько ему, чуть больше двадцати трех, богатый избалованный сынок, который боится, который знает, что может умереть, если наши руки просто случайно дрогнут.
Хлоя сидит и смотрит на него, как когда-то смотрела на Рейчел в первые дни: с терпением и стойкостью, ожиданием, желая, чтобы что-то внутри нее сбылось и все стало лучше, чем сейчас.
— Знаю, о чем ты думаешь, — говорит он, сухо смеясь.
Хлоя только кивает, смотрит на приборы — низкое давление, плохой пульс; снова на Нейтана — лицо сливается по цвету с простыней; бросает взгляд на часы — до операции меньше полутора часов, ей нужно идти.
— Прескотт, — говорит она. — Все будет хорошо.
И понимает, как это глупо звучит.
— Чейз не должно быть на операции. — Он собирает все остатки сил, чтобы это сказать, но Хлоя только хмурится в ответ.
— Почему? — спрашивает она. — Почему? Что она сделала? Нейтан?
— Не должно, — повторяет он и закрывает глаза, показывая, что разговор закончен.
Хлоя качает головой, записывает последние цифры и направляется к выходу.
А потом внезапно останавливается.
Сколько шансов есть у человека, у которого их изначально нет?
— Прескотт, — говорит она. — Я тебя прощаю.
Дверь захлопывается прежде, чем он успевает что-то сказать в ответ.
*
— А ведь что в нашем деле главное? — говорит Норт. — Стерильность.
Кончик языка совершает путь в три шажка вниз по небу, чтобы на третьем столкнуться о зубы. Сте-риль-ность.
Хлоя кивает, переодеваясь в хирургический костюм по другую сторону перегородки.
— А сейчас она где? В жопе, правильно, — продолжает хирург. — Положат трупак рядом с живым человеком — а вдруг там инфекция? Оп — и все, прощай, сыночек главного спонсора.
Хлоя закатывает глаза и подтягивает резинку на штанах.
— Замолчал бы ты, Норт, пока не услышал кто.
— Брось, я не боюсь, пусть слышат, — отмахивается Дрю. — Готова?
В предоперационной старшие медбратья из команды Истера уже держат перчатки наготове, пока Хлоя и Норт моют руки: шестерка отточенных до скрежета зубов движений от локтя по касательной к кончикам пальцев и наоборот погружает комнату в антисептический запах.
— Донора привезли, умер полчаса назад, функции сердца не нарушены, рассчитываем на хорошую иммунологическую совместимость, — говорит Дрю. — Слышал, его уже обработали, прикрыли — и теперь там только кусок груди виден, чтоб нам комфортнее было.
Завязываются кушаки халата, надевается маска; Прайс ныряет руками в перчатки, чувствуя, как прочный латекс с напыленным изнутри тальком стягивает ее тонкие пальцы и запястья. Перчатки высокие — достают до локтей — и белоснежные. Норт сзади хмыкает про стерильность; чего он к ней привязался-то, думает Прайс.
Оптические шлемы с фонариками сегодня кажутся ей слишком легкими — возможно, непривычно высокое качество, а может, она просто слишком предубежденно ко всему относится.
В операционной ДаКоста уже пишет первые данные с реанимационно-хирургического монитора, подключенного к лежащему уже под наркозом Прескотту; трое санитаров с щипцами и огромными масками, заслоняющими почти все лицо, стоят наготове — их работа сегодня особенно сложна: считать, записывать, фиксировать.
Прайс бросает взгляд на хирургический стол с красиво выложенными инструментами, быстро просматривает их — вроде все на месте; подходит к дефибрилляторам, видит красную кнопку, показывающую готовность к работе, смотрит на иглы, лежащие в специальных кюветках, и кивает сама себе.
— Мы пока не готовы, — говорит она. — Во-первых, ждем Чейз. Во-вторых, мне не нравится свет, в-третьих — где твоя Стэф, Дрю? Дэниэл не может все записывать.
— Я могу, — откликается ДаКоста, щелкая дополнительным выключателем, и операционную буквально затапливает холодным светом, — просто тогда я буду работать дольше.
— Стэф заболела, — говорит Норт, но в его голосе звучит неуверенность. — Сомневаюсь, что ей стоит присутствовать на подобной операции.
Хлоя готовится вспыхнуть как раз в тот момент, когда в предоперационной в белоснежном хиркостюме и в светло-зеленом халате появляется Виктория Чейз. Пара минут — перчатки, маска, оптика, — и стеклянная дверь впускает ее в мир стерильности.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Норт, хмурясь.
— Слежу за тобой. — Даже под маской видно, как Чейз ухмыляется. — Все в сборе? Тогда начинаем с разреза, затем АИК, удаление старого, потом вырезаем новое и запускаем. Майки, ты сегодня на показаниях, — говорит она, передавая Норту-младшему папку. — Вместо той девицы, что умудрилась простыть.
Тот, кивнув, принимается строчить — первые показатели и данные должны были быть внесены еще полчаса назад.
— Время начала операции — одиннадцать утра, — диктует он.
— Поехали. — Норт скальпелем делает продольный надрез и берет в руки электрический стернотом.
Тишину операционной пронзает пилящий звук — стернотомия проходит очень быстро, Хлоя думает, что это занимает меньше двадцати минут. Нейтан худ и очень жилист; именно это позволит им работать чуть быстрее.
— Ретрактор... Отлично... Раздвигаю, — сообщает Норт.
— Моя крошка там в полной боевой готовности? — спрашивает Прайс у повернувшегося к ней на стуле ДаКосты. Тот в ответ показывает большой палец и выводит остаточные данные на монитор — сразу три экрана загораются бесконечными нулями: аппарат готов к работе, но пока еще не подключен.
Слышится громкий хруст.
— Дрю!!!
— Простите, — извиняется хирург. — Это ребро. Хлоя?
— Хлоя, Хлоя, — бурчит Прайс. — А что Хлоя?.. Готовлю «крошку».
На то, чтобы поставить «крошку» к сосудам, соединить и закрепить точки сопряжения, ей нужно минут пятнадцать — ловкие пальцы выполнили бы эту процедуру с закрытыми глазами: тут подсечь, там зажать, здесь, наоборот, расслабить и подшить.
Никаких тебе «сушим, промокаем, легче, сильнее, стабилен» — лучшим слова не требуются. Тампоны и ненужные иглы с одноразовыми зажимами летят в ведра — санитары сразу же пересчитывают их, отдельно фиксируя количество в специальные журналы.
— Запускайте крошку! — Бодрый голос Хлои разносится по всей операционной, и ДаКоста нажимает на кнопку. Аппарат начинает мерно гудеть, перекачивая кровь, и это гудение успокаивает Прайс. — Отлично, у нас есть где-то час на то, чтобы достать то сердце, поставить его в холод и потом поменять их местами. Сейчас я это удалять не буду, — говорит она, — хочу осмотреть получше — сдается мне, там некроз тканей где-то рядом и пораженные воспалением участки, возможно, их можно будет прижечь или удалить. Норт, давай на стернотомию туда, Чейз поможет тебе с сердцем.