И Джастин, и Истер прижимают ее к себе с обеих сторон, и она дышит ими: больничными запахами вперемешку с фруктами, машинным маслом и полынью; Хлоя плачет, ревет навзрыд — и где-то там, глубоко внутри нее, ей становится ощутимо легче.
Что-то срывается внутри, расстегивая ремень безопасности, отпуская поручень; и Прайс проваливается в бездну — события последних нескольких недель вывернули ее наизнанку, переломали кости, а при попытках срастись она падала и ходила по их же осколкам вновь.
Ее трясет при каждом вдохе-всхлипе, но никто не предлагает ей сделать укол; ее просто прижимают к себе, как хрупкую, тонкую куклу, молчат и дают выплакаться.
Потом они уходят, потому что солнце было закатным и смены скоро кончаются; обещают прийти завтра, рассказать остальное, просят дежурную медсестру присматривать за ней и оставляют Хлою одну в комнате с ненавистным ей желтым светом.
Ночью Хлоя грызет подушку от отчаянного, воющего внутри нее страха, и между ребер у нее сквозит холодок смерти, порой задевая сердце.
Макс приходит после полуночи, и Хлоя до сих пор не знает, как ей удалось проникнуть к ней в комнату; Прайс просто тянет свои забинтованные, в иголках руки и притягивает к себе Колфилд, теплую, пахнущую улицей и кофе.
Макс подносит палец к губам, показывая на дверь, быстро скидывает с себя джинсы и джемпер, оставаясь в цветной футболке, белье и полосатых носках; забирается к Прайс под одеяло и прижимает ту к себе так сильно, как только может.
Перебирая синие пряди волос и целуя на ночь ледяной лоб, Макс мечтает залезть в сны к Хлое и остаться там навсегда.
*
Ночью Макс гладит голову Хлои с безжизненными, красными, воспаленными глазами и говорит:
— Завтра будет легче.
Хлоя пытается ответить:
— Здесь не бывает легче.
И тогда Макс обнимает ее так сильно, как только может, не боясь сломать кости, врезая в себя каждый ее позвонок:
— Будет.
*
Через два дня она забирает Прайс домой; Джастин провожает их до машины, Истер таинственно молчит; Макс клятвенно заверяет их, что обо всем позаботится.
— Просто дайте нам время, — говорит Колфилд, пока Хлоя прогревает машину, — немного времени, ладно? И я попробую ей все рассказать, все объяснить, и, может, все наладится.
— Столько, сколько потребуется, — улыбается Истер. — Звони, если что, Макс.
Джастин пожимает ей руку; Хлоя вяло машет им и вымученно улыбается; ей бы не машину вести, а на пассажирском сидении ехать, но Макс молчит, понимая, как важен для Прайс этот кусок самостоятельности.
Дома у Хлои пыльно и душно, Макс распахивает окна, провожает Хлою в душ и даже боится оборачиваться, смотреть: Прайс — сплошные кости и натянутая до предела кожа с белыми шрамами-растяжками на спине; стоящая под горячими струями воды, опущенная и какая-то бесконечно утянутая на дно, она кажется ей слишком беспомощной; предложи Макс сейчас свою помощь — Хлоя выпрямится и пошлет ее к черту, показав средний палец, поэтому Колфилд молча заполняет водой кофемашину, вставляет капсулы и щелкает кнопкой.
Хлоя стоит в душе, не шевелясь, больше получаса — вода смывает с нее больницу, запах дезинфектора, ледяной пол и кровь; вода уносит все в крошечный слив и дальше, дальше, дальше... Хлоя растворяется в потоках почти кипятка — распадается и тает, утекая вместе с водой.
Становится легче. Слезы, крики, вода, плюшевая Макс, улыбающийся Истер и солнечный Джастин — от всего этого становится легче; и когда Хлоя накидывает на себя синее полотенце и делает первый шаг в комнату, то уверенно может сказать, что ей лучше.
Уже переодевшаяся в свою пижаму Макс укладывает ее в кровать, несмотря на утро, дает ей чашку кофе и горячий тост; они завтракают почти в тишине, а потом Колфилд, улыбаясь материнской улыбкой, говорит:
— Мне дали целый список того, о чем тебе нельзя знать, но ты же меня знаешь, я вот такая — все или ничего, поэтому...
— Выкладывай. — Хлоя облизывает пальцы. — Думаю, я готова ко всей правде.
— Хм. — Макс сжимает кружку в ладонях. — Скажи, если захочешь, чтобы я замолчала... — Вздох. — Все началось с Рейчел. Она встречалась с Нейтаном, была его музой, а потом бросила его и ушла к... Норту-старшему. Они были вместе какое-то время, а потом Прескотт позвонил ей, и та сказала, что вернется к нему только тогда, когда он впечатлит ее своими фотографиями — он, кажется, тогда увлекался фото. — Макс делает глоток. — Тогда Прескотту пришла эта идея в голову — накачивать девушек наркотиками и снимать их, но таскать деньги у отца он постоянно не мог, поэтому нашел врача, того самого Норта-старшего, и заключил с ним договор: ты мне наркоту, морфий, а я и моя девушка Виктория — лучшее место в клинике для твоего младшего брата. Норт долго не думал — согласился. Полугодом позже Виктория даже помогла Нейтану устроиться в больницу к тебе интерном — для отвода глаз.
— Когда Рейчел еще не была в коме, Нейтан познакомился с Самантой, влюбил ее в себя, накачивал и фотографировал, считая ее высшим произведением искусства, — продолжает Макс. — За день до комы он пригласил к себе Эмбер под предлогом, что сделал ту самую фотографию, ради которой она вернется. Саманта, кстати, была не первая и не единственная, но именно она почему-то приглянулась ему...
— А Кейт... — Хлоя замирает.
— И Кейт тоже была у него, но здесь что-то пошло не так, я не знаю, что именно — она просто... закончила для себя все сама. — Голос Макс подрагивает. — Потому что, когда я разговаривала с Самантой, она сказала мне, что после этой съемки она сама просто очнулась у него на кровати, как ни в чем не бывало. По сути, он не причинял им... вреда, если можно так сказать. Не бил их, не насиловал, просто делал уколы — и фотографировал. И все.
— Дальше, — кивает Хлоя.
— Все его жертвы запоминали китов — татуировку на руке, — продолжает Макс. — Ох, мне нужен еще один кофе...
Через пару минут она возвращается с заново наполненной чашкой, усаживается ближе к Прайс и продолжает:
— Нейтан думал, что как только Рейчел увидит эту фотографию, так сразу станет его, ну, вернется; а она, наверное, запаниковала и получила укол; скорее всего, он отвез ее куда-то и бросил. Бригада Истера нашла ее, привезла в больницу, и ей занялся Норт.
— Но зачем было...
— Она бы все рассказала, — тихо отвечает Макс. — Она бы все-все-все рассказала, если бы они не держали ее в коме до последнего, убивая день за днем клетки мозга. У Нейтана начались проблемы с сердцем, Рейчел пошла на поправку — и все покатилось к чертям. Мы мешали ему, как могли, но у нас плохо получалось. Норт все равно качал ее барбитуратами, не знаю, может, подкупал кого-то, но я уверена, что он что-то ей подсовывал, что держало ее в таком состоянии — полубеспамятства. Она вроде говорила с тобой, но я уверена, что речь была... неосмысленна.
— Да, если бы Рейчел полностью пришла в себя, она бы все рассказала про Нейтана, и тогда Майки потерял бы надежду на высшее место, а Норт — работу, — повторяет Хлоя. — Но почему они захотели избавиться от него?
— Норту надоел его шантаж, наверное; Саманта говорила, что когда работала у Джастина, то отчетность на наркотические препараты сильно хромала; а Виктория... Я не знаю ее мотивы, — пожимает плечами Макс. — Думаю, ей надоел не он...
— А я, — прикусывает губу Хлоя. — Она же так мечтала от меня избавиться, сущая стерва.
— В итоге, — улыбается Макс, — справедливость восторжествовала, — и сразу же отвечает на безмолвный вопрос Хлои: — Нейтан пришел в себя через сутки после операции, все подтвердил, Норта и Викторию поймали с поличным, все эти допросы, б-р-р. — Она ежится. — Меня вызывали в участок раз пять, наверное, за эти два дня, что ты спала. С тобой они тоже хотят поговорить, чуть ли не больше всех, но Джастин как твой лечащий врач запретил им трогать тебя до конца месяца. — Макс облегченно вздыхает.
— Прескотта отмажут. — Прайс впервые с момента пробуждения тянется к сигаретам и с наслаждением делает первую за пять дней затяжку. — Вот увидишь. Ставлю что угодно. У Норта и Чейз отберут лицензии и, может, даже дадут срок, оставят Норта-младшего в должности какого-нибудь санитара, остальных тупо уволят. Мне выпишут приз за лучшую исполненную роль, потерзают и отпустят.