Дрожа, я сдёрнул тряпку с обелиска, порвал её в мелкие клочья и разбросал по ветру. Избавившись от мерзостной хари, я успокоился настолько, что мог аккуратно и без суеты снять с Рунного Камня остальное одеяние. Однако вид рун на месте отсутствующего лица бросил меня в дрожь. В свете полной луны знаки на камне складывались всё в ту же отвратительную маску, которая напугала меня минуту назад.
Я уже собрался уходить, когда краем глаза заметил какое-то лёгкое движение. Кто-то в белом спрыгнул со стены, выходившей к нижней части луга, и скрылся в колючих зарослях. Дрожа от холода и волнения, я бросился вдогонку, но когда добежал до края леса, там уже никого не было, только под стеной на снегу отпечатались следы узких башмаков. Тут луна снова скрылась. Понимая, что ничего больше не увижу, я пошёл в дом.
Я плохо спал и в ту ночь, и в следующие. Мне снилась моя «женщина», она ходила по верхним этажам Торнфилд-холла и открывала подряд все двери. Она тяжёлой каменной поступью бродила из комнаты в комнату. Иногда лицо у неё было жуткое, расплывчатое, иногда твоё, иногда даже моё. За последней дверью оказывалась не комната, а усыпанный звёздами небосвод. Она делала шаг и растворялась во тьме. Я просыпался. Другой раз я видел тот же сон, но иначе. Я услышал тяжёлые каменные шаги внизу, в конюшне. Сердце заколотилось, словно желая вырваться из груди — я узнал эту поступь! Я вслушивался в свинцовые размеренные шаги на лестнице. Они приближались. Грохнула щеколда, и у моей кровати встала она, с головы до ног залитая лунным светом. На меня смотрел замшелый камень в глубоких выщербинах рун.
И всё же это была женщина, она вожделела ко мне. Она навалилась на меня, словно крышка мраморного саркофага. Её тяжелый лик придавил моё лицо…
Я проснулся в поту, хотя было холодно — вода в умывальном тазу покрылась коркой льда. Остаток ночи я просидел внизу, с лошадьми.
Днём было полегче, хотя ночная тайна угнетала меня, чем бы я ни занимался — учёбой, работой, беседой. Каждое утро я с тяжёлым сердцем вынимал женский наряд из кладовой в конюшне (как только начались сны, я перестал уносить его в свою комнату), каждое утро, въезжая на пригорок и видя знакомый силуэт, я испытывал не радость, но омерзение и страх. И всё же я продолжал тренировки; поддаться страху и отказаться от первоначального замысла значило признать, что я схожу с ума, а мне этого не хотелось. Правда, теперь, наряжая столб, я больше не стремился к изяществу и правдоподобию, я напяливал юбку, кофту и шляпу как попало. Однако стоило мне отвернуться, и женщина как будто сама поправляла свой туалет, словно назло становясь день ото дня всё более живой.
Поверь, я знал, что мне мерещится, и всячески гнал наваждение. К чему это привело, ты узнаешь из дальнейшего рассказа.
Мы занимались всю зиму; к апрелю Вельзевул почти свыкся с «женщиной». Ежедневно я гонял его кругами по полю, раз по двадцать проезжая в десяти футах от неё. Похоже, мне это давалось тяжелее чем ему; по крайней мере, он не показывал вида, что нервничает.
Однако я боялся объявить, что он исцелился. Я чувствовал его внутреннее сопротивление, которое в любую секунду могло разрядиться яростной вспышкой. Я решил испытать его: поехать прямо на фигуру и остановиться в полушаге от неё. Если он останется невозмутимым, я вознагражу его яблоком (он их очень любил), если нет, придётся лечить ушибы, а яблоки есть самому.
Помню, была оттепель; хотя кое-где в лесу и саду ещё лежал снег, верхушки холмов уже зеленели. Под ногами хлюпало, от ручьёв поднимался туман. Светило бледное солнце; на каждом высоком дереве пел скворец, пахло оттаявшей землёй. Нарядив столб, я вернулся в конюшню и верхом на Вельзевуле поехал на луг.
Ни я, ни Вельзевул не заметили в «женщине» ничего необычного; он спокойно шёл к ней. Она была даже менее одушевлённой, чем обыкновенно, просто торчала в ярком весеннем свете, ветерок колыхал её наряд — каменный столб в одежде, больше ничего.
В секунду всё переменилось. На моих глазах фигура ожила, повела бёдрами, так что затрепыхалась юбка, подняла руки и шагнула ко мне.
Конь подо мной вздыбился. Он ржал и, закусив удила, норовил ударить острыми копытами женщину или то, что там было.
Я что есть силы натянул поводья. Он артачился и вставал на дыбы, но всё-таки отступал. С трудом сохраняя равновесие, я пытался поводьями, коленями и пятками призвать к повиновению взбеленившегося коня. И всё это время я видел, как шевелится испугавшая нас обоих фигура.