— Ваше «полнокровное существование», если его не ограничивать, подавит всё более заурядные формы бытия ради удовлетворения собственного властолюбия. Ваше кредо на руку лишь сильному.
— Потому что сила — высшее проявление жизни, — сказал я. — Если вы верите, что жизнь, жизненная сила — это простое механическое движение атомов, то разве не чувствования индивидуума, не его воля — высшая форма жизни, и разве она не стоит тысяч маленьких безвольных жизней?
Красноватый огонёк описал в чёрном воздухе длинную дугу: это мистер Эр бросил окурок в яблоневые ветви ниже по склону.
— Вы говорите так, потому что воображаете себя тем самым высшим существом и вам плевать, что думают другие.
— Нет, я говорю так, потому что я прав. Вы верно заметили, мне плевать на благосостояние общества в целом, однако я верю, что, если бы все приняли моё кредо, мир достиг бы немыслимой прежде полноты бытия. Если бы каждая личность, как струна, была настроена в лад со своей судьбой и отзывалась бы на её предначертания, если бы каждый следовал внушённому свыше порыву, тогда индивидуальность расцвела бы радугой недоступных нашему теперешнему убогому восприятию красок, буйством восхитительных форм, незнаемых и непознаваемых.
— Тогда анархия, безумие и своеволие разрушили бы землю. Ваша теория, Хитклиф, дозволяет любому помешанному навязывать окружающим свою уродливую философию. Чем сильнее безумие, тем оно соблазнительнее и опаснее. Нет, это не дело.
— Так вы атеист? — спросил я.
— С чего вы взяли?
— Вы верите в мир, где всякий порыв — следствие болезненного исступления. В моём мире есть Бог, дьявол и духи, которые нами руководят. Они определяют нашу судьбу. Наше дело — почувствовать их замысел, откликнуться на их зов.
— Это что-то средневековое, гротескное, — отвечал мистер Эр. — Бог дал нам разум. Это наш ясный путь к добру, а не сумеречная тропинка, которая ведёт лишь к безумию, тоске и самообольщению.
— Вам недостаёт веры, — сказал я. — И неудивительно: ваш холодный Бог и не старается воодушевить вас. Мой же позволяет нестерпимой боли и нестерпимому наслаждению сосуществовать бок о бок. Только познавая эти крайности, мы живём сполна.
На мгновение во мраке высветилось искажённое презрительной гримасой лицо мистера Эра: покуда он закуривал следующую сигару, я успел рассмотреть его саркастическую усмешку. Затянувшись, он сказал:
— Вы полагаете, что наслаждение и боль — суть бытия. Да, не сомневаюсь, вы вкусили и то, и другое сполна. Но есть крайности бытия, с которыми вам не доводилось соприкасаться. Вероятно, вы даже не ведаете об их существовании. Вы вдвое моложе меня; вы не знаете, что значит вставать без надежды и ложиться без надежды, жить бок о бок с повседневным ужасом. Не дай вам Бог это узнать. Однако случись с вами такое. Вы запоёте по-иному.
Этим заканчивались все наши споры: он отметал мои доводы как плод юношеской горячности, недостойный опровержения. Я пожал плечами. Что мне его презрение? Я знал, а он только предполагал.
Вершина холма, на котором мы сидели, располагалась вровень с верхними этажами дома, хотя и в некотором отдалении. Живая изгородь скрывала от меня большую часть строения, однако за силуэтом мистера Эра я видел три узких жёлтых прямоугольника: в мансарде горела лампа. Я знал, что там живёт одна из служанок, швея, и предположил, что сегодня она засиделась за работой. Свет размеренно мигал; я решил, то это женская рука, кладущая стежки, заслоняет лампу. Потом окна погасли, и я перестал видеть и Торнфилд-холл и его владельца.
— Кстати, — сказал мистер Эр после недолгого молчания. — Знаете, что сегодня за день?
— Нет, — ответил я (хотя отлично знал).
— Годовщина вашего появления на моём горизонте. Давайте выпьем за этот поучительный для нас обоих год.
Мы выпили; он налил себе ещё бокал из бутылки, которую мы прихватили с собой, я отказался.
— Я знаю, что вас не трогают мои похвалы, однако всё же скажу вы многого достигли за этот год. Когда я вспоминаю грязное озлобленное чучело, на которое наткнулся в Ливерпуле, и сравниваю его с молодым человеком, которого вижу перед собой (мысленно, разумеется, поскольку не умею видеть в темноте), — так вот, в языке нет слов, чтобы описать такую метаморфозу. Не трудитесь отвечать: вам придётся либо похвалить себя, либо солгать, то есть в любом случае нарушить правила, которые я вам усиленно внушал. Побеседуем о другом. Помните полковника Дэнта, который сегодня ко мне заходил?