— Но он же ваш племянник, и мы ждём когда наконец проявится его деспотизм, — сказала мисс Ингрэм. — Только сфера его власти ограничена лошадьми, ваше же распространяется и на соплеменников. Одно неизвестно — кому будет адресовано следующее королевское повеление.
— Почёл бы за честь отдавать распоряжения столь очаровательной подданной, но, пожалуй, ограничусь лишь одним, — сказал мистер Эр.
— Каким же, государь? — Мисс Ингрэм легонько склонила голову. Воткнутая в волосы роза казалась высеченной из мрамора.
— Сыграть новую музыку, которую я выписал из Вены, — там есть ария, которую я хотел бы спеть, но мне не хватает аккомпанемента.
— Ах, Моцарт!.. Сей эдикт нельзя назвать суровым. Подчиняюсь с радостью. — Она принялась листать ноты, пробуя трудные пассажи.
В это время полковник Дэнт наклонился к мистеру Эру и что-то сказал — первых слов я не расслышал, поскольку пробежавший по кустам ветер втянул занавеску в комнату. Пламя свечей на пианино задрожало. Потом ветер улёгся.
— Невероятно, — говорил полковник. — Может быть, ваш молодой заводчик, заглянет как-нибудь ко мне и посмотрит на Кромвеля. Чёртов жеребец шарахается от каждого чиха.
— Да, и мистер Хитклиф чудесным образом исцелит коня, выезжая его около наряженных носовыми платками чучел, — вставила мисс Ингрэм, не поворачивая головы от клавиш.
— Что? Вы глумитесь над моим племянником и его сверхъестественными способностями? — в притворном гневе воскликнул мистер Эр.
— Отнюдь. Ваш племянник — само совершенство, но вот жеребец — просто чудовище. Говорю по опыту — прошлой зимой я пыталась на него сесть, и он меня сбросил. Он неисправим.
— Я бы и сам так считал, если бы не видел Вельзевула, — сказал полковник Дэнт. — Кроток, как овечка. Парень — просто волшебник. Это ж надо — нарядить чучело женщиной и таким образом излечить жеребца от робости. Может быть, проделать такую же штуку с моим племянничком?
Полковник взглянул, как мне почудилось, прямо на меня. Я вздрогнул и отступил на полшага, но тут заговорил Эдгар (видимо, он сидел прямо под окном).
— Дядя, я не заслужил подобных слов!
— Да-да, тебе приглянулась смазливая соседка, мне об этом говорила твоя бедная матушка. Она и сама была без ума от девчушки. Ну и что с того — сейчас мы здесь, и тебе не с чего забиваться в угол. Я в твоём возрасте не подпирал бы стенку, когда вокруг столько красоток. Фи, Эдгар, фи!
Желая перевести разговор на другую тему, Эдгар обратился к мистеру Эру:
— Сэр, Хитклиф поразительно обращается с лошадьми. Вероятно, в поместье, где он вырос, ценилось искусство наездника. Муж вашей сестры любит верховую езду?
— Да, Хитклиф вырос в деревне, но должен сказать, что племянником я называю его в знак привязанности и по привычке. Он сын моих дальних родичей.
Эдгар встал (его затылок оказался в дюйме от моих глаз) и подошёл к пианино. Он выглядел серьёзнее и собраннее, чем днём.
— С какой стороны он приходится вам родственником? — спросил он резко.
— С северной стороны, по женской линии, седьмая вода на киселе, — ловко вывернулся мистер Эр. — Вы готовы, мисс Ингрэм?
Вместо ответа она заиграла вступление. Картёжники подняли головы, полковник обречённо опустился в кресле. Эдгар придвинул стул к инструменту. Мистер Эр набрал в грудь воздуха и запел.
Он обладал красивым баритоном, а мисс Ингрэм была мастером своего дела; сложная ария позволяла им сполна проявить природные таланты. Через минуту полковник уже довольно улыбался. Лицо Линтона оживилось, он воодушевился и, когда потребовалось вступить тенору, запел, и запел прекрасно. Его горло дрожало, как у птицы; его нежный голос сливался с баритоном мистера Эра и аккомпанементом.
Я наблюдал из своего укрытия, всё больше мрачнея. Люди в доме — исполнители и слушатели — ослепляли меня. Они жили в мире, куда приземлённым существам вроде меня вход заказан. Я научился натужно копировать их жесты, уверенные движения, даже их разговоры — но их естественное изящество? Их прирождённый блеск? Меня научили переходить из гостиной в столовую и подсаживать даму в экипаж. Я запомнил сотни комплиментов, которые так украшают беседу. Но сколько бы меня не муштровали, сколько бы слов я не зазубрил, я вечный пленник своей роли, я никогда не смогу жить в ней, как тот, кому она принадлежит от рождения. Как смел я мечтать, что Эдгар Линтон обнимет меня по-братски? Из-за моей спины всегда будет выглядывать настоящий Хитклиф: сгорбленные тяжёлой работой плечи, голова втянута в ожидании побоев.