— Будь я Модником, — сказал Линтон, — вне зависимости от своей притворной утончённости и скрытого корыстолюбия, я бы знал, что мне делать с этим обескураживающим набором карт. Должен сознаться, я в полной растерянности, с чего начать.
— Браво, мистер Нэш, как умно с вашей стороны! — воскликнула мисс Ингрэм. — Разумеется, Модник — великий притворщик, в зависимости от своих целей умеет и всезнайкой себя представить, и дурачком прикинуться!
Линтон покачал головой.
— Вы вновь приписываете мне несуществующие заслуги, мисс Ингрэм. Я не умею притворяться; снаружи я такой же, как внутри, со всеми моими достоинствами и недостатками. Я могу только дивиться, как некоторым людям удаётся выдавать себя за что-то совсем иное.
Он метнул на меня злобный взгляд.
Лорд Ингрэм, партнёр Линтона, подошёл к нему и начал объяснять азы игры; моя обворожительная напарница, лишившись мишени своих насмешек, обратилась ко мне:
— Не, мистер Терпин, а вы много вчера положили в карман золота и серебра?
— Никакого золота и серебра — вчера я получил нечто куда более дорогое. Золото и серебро я бы потратил, но эту добычу я буду хранить вечно, она не имеет цены.
— Ваша цветистая речь сбивает меня с толку. Что это за сокровище?
— Роза. (Вот уж и впрямь не имеет цены — я выбросил её в окошко через две минуты после того, как получил.)
Она улыбнулась.
— Роза? Но как роза может быть бесценной?
— Когда её вручает бесценная ручка.
— Тогда это, должно быть, рука Мидаса? — И мисс Ингрэм протянула мне через стол свою далеко не маленькую ручку.
Я взял её и поцеловал, не касаясь губами.
— Нет, это колдовство сильнее, чем у царя Мидаса, оно губительно, как стрелы Купидона.
Мисс Ингрэм выдернула руку (не упустив случая меня ущипнуть) и похлопала веером по моему запястью.
— Берегитесь, сэр. Те, кого поражает своими стрелами Купидон, чахнут и умирают.
— Я не боюсь. Я верю, что красота добра. Вы не столь жестоки, чтобы допустить подобное несчастье.
Лорд Ингрэм, садившийся на своё место, поймал мою последнюю фразу.
— И не надейтесь. Бланш способна на любую жестокость. Она насаживает своих воздыхателей на булавки, как в детстве пауков, чтобы на досуге отрывать им лапки.
— Тоже мне, вспомнил! — воскликнула его сестра. — Вытащим на свет все детские истории? Рассказать, как в детстве ты привязывал Мэри помочами к кроватке и стегал игрушечным хлыстиком?
— Коли уж рассказала, нечего было спрашивать у меня разрешения. Однако, насколько я помню, хотя помочи были мои, но хлыстик — твой, и орудовала им ты.
— Не возводи на меня напраслину, — сказала Бланш. — Ты вогнал мистера Линтона в краску. Мистер Линтон, а вы бы обошлись так со своей сестрой?
Эдгар выразил уверенность, что ни один любящий брат не обойдётся подобным образом со своей сестрой.
Мисс Ингрэм состроила лорду Ингрэму гримасу и продолжила:
— Сколько лет мисс Линтон?
— Изабелле шестнадцать, она на два года младше меня.
Мисс Ингрэм предположила, что сестра Линтона очень красива.
— Ею все восхищаются.
— Значит, у неё множество ухажёров.
— Нет, она ещё слишком юна, к тому же мы живём в глуши и круг нашего общения невелик. Кроме того, в прошлом году умерли наши родители, и траур только что кончился.
Я удивился, услышав об этом, зато теперь мне стало понятно, почему Линтон одет во всё тёмное, а возможно, и чем он так удручён (хотя, надеюсь, тут не обошлось и без моего участия).
Мы выразили свои соболезнования и в молчании сыграли партию.
— Коль скоро вы живёте в глуши, мистер Линтон, — сказала Бланш, беря взятку, — полагаю, у вас в округе нет других интересных молодых особ. Вероятно, все они сельские простушки, недостойные вашего общества.
— По правде говоря, — с жаром ответил Линтон, — есть одна девушка достойная украсить любое общество, девушка, в которой я души не чаю, я хотел сказать, в которой все души не чают… — Он в смущении взглянул на меня.