После напряжённой паузы мистер Эр ответил:
— Согласен. Но сначала надо оговорить регламент, чтобы у победителя и проигравшего не возникло разногласий: продолжать ли игру или остановиться.
— Хорошо. Скажем, всего пять вопросов?
Мистер Эр кивнул.
— И пять ответов, правдивых и полных.
— Договорились. — Я сел и взялся за колоду.
— О, ещё одно, — выхватив карты у меня из рук, проговорил мистер Эр. — Давай вот о чём договоримся. В карты тебе чертовски везёт. Будем играть в кости, чтобы уравнять шансы. Идёт?
Я пожал плечами.
— Идёт, хотя я мог бы с уверенностью утверждать, что в последнее время вы были моим добрым гением! — В глубине души я утешался тем, что необычайные мои способности, может быть, распространяются не только на карты.
И всё же за пару минут, которые потребовались Джону, чтобы принести кости и стакан, я успел в этом усомниться. Я ведь не знал, смогу ли управлять чем-либо ещё, кроме карт. Может быть, на сей раз удача отвернётся от меня, а может, чтобы приноровиться, понадобятся две-три попытки — и даже это окажется для меня катастрофой — мистер Эр что-то заподозрил насчёт Линтона. Что, если его вопросы заставят меня открыться? Конечно можно и солгать, но я связал себя обязательством говорить правду, а нарушить обязательство? Сама мысль об этом заставляла меня содрогнуться.
Джон положил кости на стол, поклонился и вышел. Мы с мистером Эром пожали друг другу руки.
Он потряс кости в стакане; в глазах его отражались пляшущие за моей спиной языки пламени.
— Как Бог даст, — объявил он и выбросил на стол кубики. Семь.
Я старался собрать в кулак всю свою волю, но его взгляд мешал мне. Жалкая тройка. В груди что-то сжалось — в панике ждал я вопроса.
— Кто такая «К» — я имею в виду, кто она тебе?
Я усмехнулся — от удивления, что он спросил именно об этом, а ещё — вдруг поняв, что я ведь сейчас отвечу. И хотя три года я всеми силами избегал говорить о тебе, ревниво сберегая в секрете даже само твоё имя, в этот миг растаяло прежде непоколебимое инстинктивное стремление спрятать сокровище моей души.
— «К» — это Кэтрин, Кэтрин Эрншо. Её отец подобрал меня; мы выросли вместе с ней.
— Она была тебе сестрой?
— Сестрой, да; и больше, чем сестрой.
— Ты, конечно, любил её.
— Конечно.
— И она отвечала взаимностью?
— Да.
— Почему ты так уверен? Вы поклялись друг другу в вечной верности?
— Это было нечто большее, и есть, навсегда. Я — часть её, она — часть меня.
— Хмм. Безусловно. Так как же ты смог покинуть её?
— Она сказала, что выйти за меня было бы ниже её достоинства, и так оно и было — в то время. Потому что после смерти Эрншо его наследник, Хиндли, выгнал меня на конюшню, и я стал таким, каким вы нашли меня, — ничтожным и жалким.
— Ты больше не жалок и не ничтожен. Ты всё ещё хочешь жениться на этой Кэтрин?
— «Жениться» — это не то слово, им не выразить сути того единения с ней, к которому я стремлюсь. И всё же да, я женюсь на ней.
— Значит, ты должен жениться на ней, и женишься! Завтра же мы отправимся к ней!
От удивления я зажмурился. Разрублен запутанный узел; что казалось неразрешимым, стало простым; вот он — выход из лабиринта.
Мистер Эр между тем не на шутку разволновался. Грудь его вздымалась, он шагал от стола к камину, глаза неистово сверкали. Но теперь это было неистовство радости, не отчаяния.
Мы сыграли ещё, и мой дар вновь подвёл меня. Снова право на вопрос — за мистером Эром. Я собрался с духом. Может быть, как раз теперь, когда я расслабился, и прозвучит для меня глас судьбы.
— Что ты делал у сумасшедшего дома в Ливерпуле? — спросил он.
— Что? — Я опешил от неожиданности.
Он повторил вопрос.
— Я пришёл туда, пытаясь раскрыть секрет своего происхождения, — отвечал я.
— Полностью, полностью! — запротестовал он. — Ответ не полон. Почему в Ливерпуле? Почему в сумасшедшем доме?
— Мне рассказывали, что мистер Эрншо нашёл меня в Ливерпуле, а мои воспоминания — отрывочные, смутные воспоминания — привели меня к сумасшедшему дому. Мне казалось, я помню, что жил здесь. Низкие белёные стены, ругань и пинки, туннель наружу…
Глаза мистера Эра блеснули.
— Так оно и было, так оно и было, так они и говорили, и я сам видел! Дальше!
Изо всех сил стараясь не вдаваться в ошеломляющий скрытый смысл его замечаний, я продолжал:
— Я сбежал и какое-то время болтался на улице, воровал вместе с ворами, попрошайничал с попрошайками. А потом мистер Эрншо привёз меня на Грозовой Перевал и назвал Хитклифом, в честь умершего сына.