– Что за работу ты хочешь получить? – спросил он меня с подозрением. – Мне охранник ни к чему.
– Я готов взяться за любую другую работу. Тюки таскать, к примеру.
Недоумённый, подозревающий взгляд.
– Ты пьёшь? Или нюхаешь?
– Нет.
– И хочешь меня убедить, что представитель цеха воинов будет мне тяжести таскать? – Хозяин магазинчика почти кричал. – Выметайся, пока я окружного мага не позвал! Происки конкурентов мне тут не нужны! Выметайся. – И стал теснить меня, пытаясь собою же заслонить шкафы и прилавок.
Он вряд ли по-настоящему умел драться, но ярость его была настолько велика, что я поспешил отступить. В такой ярости и ребёнок может воткнуть что-нибудь острое в хорошего бойца. Ни к чему доводить человека до полного отчаяния.
Отступив на улицу, я с недоумением оглядел себя. Как мужик сумел определить во мне бывшего гладиатора? Я ведь не надевал браслетов, полученных от императора. Похоже, я одет каким-то неподходящим образом. Не в те цвета? На мне была одежда, которую я носил, когда жил в замке правителя. Логично, если здесь людей дифференцируют по одежде или там, скажем, цвету штанов, то на меня будут смотреть с подозрением в любой захудалой лавчонке.
И что мне делать?
Может, если признаюсь в какой-нибудь пагубной привычке, реакция будет более положительной и понимающей? С другой стороны, с местных станется взять меня в подобном случае на работу при самых невыгодных для меня условиях. Например, за кров и еду.
Впрочем, на начало и такой вариант может подойти. Если совсем никак и никуда.
Трудно было заставить себя заглядывать в магазины и мастерские и спрашивать о работе. Везде я натыкался на неприязненную, подозревающую реакцию. И дело здесь, как я вскоре понял, было вовсе не в неподходящей одежде. Просто как-то иначе здесь принято было искать в городах работу. Или, может быть, иначе себя вести – я не знал. Откуда мне было это узнать?
На ночлег я устроился в какой-то паршивенькой забегаловке – здесь все они так или иначе предоставляли эту услугу – но ночёвке порадовался ещё меньше, чем прежней. Оно и понятно – дешевле ведь. Здесь уже спали просто на полу, на расстеленных вдоль стен циновках, и завтрак оказался намного проще: каша с жиром, который попахивал рыбой. Если бы не острое чувство голода, вряд ли я смог бы протолкнуть в себя порцию такого «угощения».
– Работа? – переспросила меня хозяйка заведения. – А что такое? Выступать не берут?
– Я не спрашивал.
– Это почему? Ты же боец, гладиатор, я ж вижу! – И снова загадка – какой элемент моей одежды натолкнул даму на это умозаключение? – осталась загадкой. – Наделал, что ли, чего-то? Наказали?
– Нет.
– Сильно ранен?
– Просто не хочу больше выступать.
– Это почему? – опешила женщина.
– Надоело.
– Как так?
– А вот так. Надоело – и всё. Жить хочу.
Несколько минут она, похоже, искала подходящие слова в своём арсенале.
– Так ты от дел отошёл?
– Вроде того.
– И ничего-ничего не скопил, что ли? – уточнила наконец. – Проиграл?
– Ну… Типа того.
– Э-эх! Молодёжь… А как же порядок? Что ж ты теперь – побираться собираешься? Да тебя другие гладиаторы на смех поднимут, если ты променяешь арену на корзины с камнями. До конца времён такой анекдот будут обсасывать. Ну, мне, конечно, мужская помощь нужна – и крыльцо подправить, и стенку в сарае переложить, и кое-что ещё – но надолго я тебя не оставлю. Мне чокнутые ни к чему.
Так вот почему меня не хотят брать на работу! Они считают, что я не в себе! Видимо, по местным меркам положение гладиатора настолько выгодно отличается от разнорабочего, что только ненормальный может променять первое на второе добровольно. Не менее важным было то, что гладиатор и работяга находились на слишком разных ступенях социальной пирамиды, а для местного обывателя идея нарушить раз и навсегда установленные границы занимаемой по праву рождения ячейки бытия – немыслима. Прямо как в Индии, с их системой варн и каст.