Значит, если обстоятельства вынудили меня так низко пасть, то не составлю ли я серьёзную проблему для работодателя?
Что ж, отчасти я их понимаю. Но как мне быть?
Следующие два дня я приводил в порядок хозяйство постоялого двора. Оно оказалось чрезвычайно обширным – хлев, птичник, крольчатник. Постройки здесь держались кое-как, подпирались кольями или брёвнышками, и теперь мне приходилось разбирать поддерживающие завалы, прибивать, обтёсывать и поднимать. Работа была тяжёлая, мерзкая, потому что птицы и животные успели пропахнуть здесь каждый сучок, непривычная (конечно, как любой нормальный мужчина, я умел держать в руках молоток и топор, примерно представлял, как что к чему нужно присобачить, чтоб держалось, но опыта в таких делах имел исчезающее мало). И – самое главное – я мог быть уверен, что подобная подработка мои проблемы не решит.
Едва ли хозяйка мне хоть что-нибудь заплатит.
К тому же, спать мне приходилось по-прежнему на полу, на затоптанной циновке, и есть не ту еду, за которую посетители платили живыми деньгами, а ту, что оставалась. Правда, каждый вечер хозяйка заведения подносила мне кружку пива среднего качества и оценивала взглядом. Похоже, она всерьёз пыталась понять, в чём же моя ненормальность, и прикинуть, стою ли я большего внимания с её стороны. И разумно ли затаскивать меня в постель.
Смутное ощущение, что если постараюсь, смогу заставить её обратить на меня чисто женское внимание и тем самым задержаться здесь подольше, соблазнительным не показалось. Да и торчать в подобной дыре долго едва ли имело смысл. Прислушиваясь к разговорам и осторожно расспрашивая хозяйку и двух её работниц, я начал понимать, что большего, чем уже получил, на ниве простого физического труда просто не смогу добиться.
Медленно я учился чувствовать окружающее меня пространство и понимать, насколько вообще оно чуждо всему, к чему я привык. Нелегко будет найти здесь для себя место. Это была свобода, абсолютная свобода – то положение, в котором я оказался. Свобода от влияния чужой воли, свобода от традиций и установлений окружающего общества, свобода от общественного мнения. Я мог поступать, как мне заблагорассудится, ни перед кем не пришлось бы держать ответ – вещь для здешних краёв немыслимая, однако реально воплотившаяся для меня.
И в то же время понятие, обычно воспринимающееся как абсолютное и однозначное благо, светлый идеал и мечта, стало для меня чем-то вроде тяжкого груза, который невыносимо тащить и невозможно сбросить с плеч. Я понял и то, что в этом мире никто не интересуется моей судьбой, и то, что моя свобода образует вокруг меня пустое мёртвое пространство. Даже не так – что-то наподобие полосы обеспечения на границе государства, защищённого от вторжения. Эту пустоту никто из окружающих не может и не захочет преодолевать – и я сам лишён такой же возможности.
Запах воли оказался на поверку совсем не так приятен, как можно было подумать. Свободу приходилось терпеть и изнывать под её бременем. Осознавая свою оторванность от всего остального мира, я осознал вдруг, что смогу жить лишь в том случае, если преобразую эту свободу в хотя бы частичную ангажированность. Я должен был стать частью этого мира, адаптироваться в нём, принять его законы, стать своим – и только тогда смогу ощутить себя живым, настоящим… Свободным от абсолютной и потому неестественной свободы.
– Ну что, хозяюшка, не думаешь ли, что нам стоит распрощаться?
– Да уж, псих, – расхохоталась женщина. – Куда ты потащишься? Нет уж, денег я тебе не дам. Ненормальным я денег никогда не даю. Кое-что из еды, так уж и быть, могу дать. Так уж и быть. И плащик старый отдам. А лучше оставайся. Нечего тебе по улицам шастать. Сиди тут, на моих харчах.
– От твоей еды можно сдохнуть, хозяюшка. От заворота кишок.
– Да ла-адно, не сдохнешь, не сахарный. Зато, может, мозги вправятся. А то такой парень зря пропадает…
– От твоей стряпни скорее свихнёшься, чем выздоровеешь. Ты сама-то её пробуешь? Или только бедных потчуешь, мол, им всё сойдёт?
– А ты не кати бочку на мою стряпню! – взбеленилась женщина. Рано или поздно это непременно должно было произойти, я был в этом уверен и почти этого добивался. Просто так она меня не отпустит, это я чувствовал, постарается ободрать по максимуму либо на подольше затормозить, как даровую рабочую силу. Следовало вышибить её из привычной колеи и уже тогда ставить свои условия. – Да все господа, останавливающиеся у меня, в восторге от моего угощения!