– Погоди, у тебя есть ещё один такой листок? Не очень нужный? – на протянутом мне куске коры я кончиком ножа записал предложение по-русски. Наклонился над берестяной тетрадкой. – Где тут границы слов?
Я разглядывал знаки вязи, пытаясь уловить закономерность. Сейчас, спустя время, мне уже под силу было различить, где заканчиваются пределы родного языка и начинается сфера чужого, изученного магическим способом. Чужое наречие со всей логикой образования словесных конструкций, с правилами, которые проистекают из этой логики – со всем, чем владели уроженцы этого мира, не обременённые излишним образованием – существовало теперь в моём сознании по своим законам и рвалось искать аналогии в родном для меня языке. Тем лучше. Чёткость и правильность произношения подправило общение с теми из местных, кто считался здесь довольно образованным.
Теперь я мог примерно представить себе, как выразил бы в письменной форме текст на этом языке, что бы постарался выделить дополнительно, на что обратить внимание. При должном упорстве можно было разобраться и в том, чем руководствовались создатели местной письменности – особенно сейчас, когда её образчик лежал передо мной с «переводом». Вот они, повторяющиеся элементы. Для себя я их переписал отдельно.
– Где гласные? Ну, поющие звуки?
– Вот, – Имрал ткнул кончиком ножа. К счастью, чистого.
– А вторую строчку мне озвучишь?
– «Существуя в своём мире, они впитывают обычную и магическую пищу равно» – хвост предложения уже уходит на третью строку. Вот здесь заканчивается.
– Ещё раз повтори. – Я доцарапал до края берестяного листка. – Ясно, сейчас попробую разобраться… Эти завитки отделяют слово от слова?
– Именно так.
– А эти разграничивают предложения?
– Части предложений. Будешь внимательнее, или мне придётся всё тебе растолковывать по два раза?
– Буду, буду…
Я углубился в дебри чужой начертательной грамматики. А над моей головой тем временем шли обсуждения вопросов, в которых я ничего не понимал, с упоминанием имён, которых не знал, и мест, представления о которых не имел. Зато потихоньку начал вырисовываться смысл следующего предложения. Теперь следовало дождаться паузы, чтоб вставить слово.
– Продолжение звучит приблизительно так: «И поэтому, напитавшись магией, содержат в себе множество ценных»… Тут что? «Вещества» или «элементы»?
– «Крупицы», – усмехнулся капитан группы. – Но это устоявшееся обозначение. Не догадаешься. И – не «напитавшись», а «пропитавшись».
– Понял. – Я кое-что подправил в своих записях.
– Читай дальше. У тебя неплохо получается.
Сквозь записи о разных видах демонов приходилось продираться, словно сквозь заросли ежевики. Общую логику я уловил почти сразу, но добрая половина смысла таилась в мелочах. Письменность явно была не иероглифическая, однако ушла от неё недалеко. Отдельными знаками обозначались когда буквы, а когда и буквенные сочетания, чаще всего «согласный-гласный». Отдельные гласные превращались в чёрточки и извилистые полосочки над или под строками. Словом, к этой головоломке надо было привыкнуть.
– Можно ли ожидать, что в походе вы мне будете подсказывать, что и как делать? – уточнил я у Иллаша.
– До определённой степени, конечно.
– А когда выступаем?
– Завтра в ночь. Мы пропускаем вперёд команды, работающие ближе к поверхности, чтоб они, образно говоря, расчистили нам путь, но идём почти сразу за ними, чтоб на очищенное от демонов место не успели набежать новые твари.
– Логично.
– Так что у нас есть время повеселиться ночью, отоспаться днём… Ну, а тебе предстоит читать и читать. Давай, изучай. – Парень прищурился. Его усмешку можно было счесть насмешливой, но я предпочёл трактовать её иначе. Имрал, прищурившийся в сторону Иллаша, нервно встряхнул головой – судя по всему, что-то из услышанного его насторожило.
– Значит, так. Ты сейчас отведёшь Серта на тот постоялый двор, где мы остановились, проследишь, чтоб он устроился, сменишь при вещах Инсарда и дождёшься, когда тебя в свою очередь сменит, скажем, Хусмин.