Шандор Вёреш на мои вопросы отвечает сдержанно, немногословно. Откинувшись на спинку дивана, он пребывает как бы в раздумье. Прежде чем начать говорить, смотрит на тлеющий пепельный столбик сигареты, словно сосредотачивается. Моментами кажется отчужденным, ушедшим в себя. Но я знаю, что это от характера, а отнюдь не от желания избежать многословного ответа. Накануне утром меня предупредил об этом профессор Йожеф Векерди, которого я посетил в библиотеке имени Сечени. Оказалось, что профессор давно знаком с поэтом, в свое время готовил ему подстрочники с санскрита. Узнав, что вечером у меня встреча с Шандором Вёрешем, которого любит как человека и поэта, он и предупредил насчет его немногословности.
— Мне было пятнадцать лет, — рассказывает Шандор Вёреш, — я жил в Пече и учился в гимназии, когда сочинил стихотворение «Старики». С него, можно сказать, все и началось. Так случилось, что стихи заметил сам Золтан Кодай и сочинил к ним музыку. Позже он признался, что стихотворение захватило его, ибо редко приходилось слышать из уст молодого человека выражение, как он сказал, такого искреннего чувства сострадания и жалости к старикам. С тех пор нас связывала долгая дружба, вплоть до его кончины в 1967 году. И я многим ему обязан.
— Ваше собрание сочинений состоит из шести томов. Три из них — переводы, в том числе «Эпос о Гильгамеше» и «Витязь в тигровой шкуре», переводы из Лао-цзы, Цюй Юаня, Шекспира, Шелли, Шевченко, Малларме и др. Немало места занимают переводы с русского. Кого из наших поэтов Вы переводили и кто Вам ближе из них?
— Серьезно занимался Пушкиным и Лермонтовым, Маяковским и Заболоцким. Но с особым удовольствием переводил Есенина и Хлебникова, последний, пожалуй, мне особенно близок, хотя для перевода, как Вы понимаете, он наиболее труден.
— Вы считаетесь знатоком старой венгерской поэзии, не один год изучали ее, собирали утраченные стихи, многие из них вошли в антологии «Три воробья с шестью глазами». Объясните, пожалуйста, что значит этот заголовок?
— Название восходит к словам венгерской народной песни. А по другому говоря, у книги было трое авторов — Ковач, Имре Бата и я — словно воробьи, по зернышку, зорко выклевывавшие забытые перлы поэзии.
— В том числе и стихи Ласло Тоста (1788–1820)?
— Совершенно верно.
— Критика писала, что существует предположение, будто и «Психею» Вы опубликовали «в интересах реабилитации Ласло Тоста»?
— Отчасти это так. Еще в молодости я заинтересовался этим полузабытым поэтом. Одно время думал написать о нем роман, но материал сопротивлялся. Тогда решил дополнить его биографию и ввести в его жизнь женщину — как бы противоположность ему, но и его продолжение, неотъемлемую часть. Так родилась Психея.
— Как?! Значит, Психея — персонаж вымышленный? И она, как и поэт из Вашей поэмы «Гибель Махруха», никогда не существовала?
— Да, с той лишь разницей, что в поэме действие происходит до сотворения мира, а Психея вписана в реальную эпоху.
— Выходит, Ваша Психея — родная сестра Билитис, древнегреческой поэтессы, созданной воображением Пьера Луиса и Анжелики Сафьяновой, порождения фантазии Льва Никулина?
— Если угодно, то да.
— Ставили ли Вы целью мистифицировать читателя?
— Отнюдь нет. Скорее я предложил ему литературную игру. Меня занимала в какой-то мере филологическая проблема: создать стихи в стиле той эпохи, с присущим ей языком, архаизмами, то есть стилистическими средствами того времени убедить в реальности своей героини. Не скажу, что это было легко. Над книгой я работал долгих семь лет.
— Можно ли сказать, что наряду с вымышленными персонажами в книге выведены и реальные люди?
— Конечно, в ней присутствуют известные венгерские литераторы прошлого века. Существовала и семья Лоньаи, к которой принадлежит моя героиня. Это ясно из биографии Психеи, написанной мною от лица ее вымышленного современника.