Он вцепился пальцами в края столешницы, потому что вдруг закружилась голова и кишки скрутились в узел. Севшим от волнения голосом прохрипел:
— Ты… ты что, убил Светозара?! Как ты мог?
Спокойно, с глубокой, безжалостной убежденностью Булат ответил:
— Ни один отец не предпочтет жизнь чужого сына жизни своего. Я сделал то, что должен был, ради нас всех.
— Ну а Мера, ты и ее убить пытался?
— Избрание ее княгиней стало для всех нас неожиданностью. Признаюсь, что поначалу я надеялся, что девчонку проще будет контролировать. У нас даже был план предложить ей тебя в качестве мужа. — Невеселая усмешка на миг прорезалась на его лице, но тут же пропала. — Если бы князем стал ты, мы все равно получили бы расположение Далибора. Но чем больше я узнавал ее, тем яснее становилось, что она не из тех, кто позволит помыкать собой. Так что да, проще было избавиться от нее, потому что в конце концов она повела нас по тому же пути, что и ее отец.
Жгучая злоба захлестнула разум. Злость на отца и Возгаря, на весь их лицемерный совет. И на себя, что был так слеп и наивен прежде, веря, что уж они-то, самые близкие, самые доверенные люди князя будут стоять за него до конца. Верил, что все они на одной стороне, вместе противостоят бедам и испытаниям, что посылает судьба. Но оказалось, каждый сражается лишь за себя.
— Ты клялся ей в верности, отец! — с болью и гневом воскликнул Ратмир. — На вече, как и все остальные! Неужели, клятвы так мало значат для вас? Мера воспринимала свою куда серьезнее.
— Клятвы существуют, пока в них веришь. Думаешь, колдунья вспомнит о своей, когда с армией нежити подступит к стенам города?
— И она будет права! Ты забрал все, что у нее было! Ты сделал ее такой!
Булат ответил на яростные обвинения сына усталой полуулыбкой. Вздохнул тяжело, покачал головой.
— Как я и думал: ты ничего не понял. Ну, поживешь с мое, обзаведёшься семьёй — и поймёшь, что самая главная, нерушимая клятва, это та, что ты даёшь самому себе и своему сыну, когда впервые берешь его на руки. Когда понимаешь, что сделаешь все, чтобы защитить его. Ты станешь княжить после меня. И княжить не над развалинами и разоренными землями. Своим решением я спас тысячи жизней. Разве это не стоит пары смертей и пары нарушенных клятв?
Ратмир долго молчал, глядя на отца. Пытался смириться с этим новым, совершенно незнакомым человеком, и теми поступками, что он совершил. Молчал, пока в душе медленно тлела горечь.
Глава 39. Правда
Яркий костер трещал в тишине ночного леса, бросая рыжие отсветы на утоптанный снег вокруг и на лица людей. За их спинами плясали вытянутые тени, выходили за пределы круга света и сливались с тенями лесными, что плотным куполом укрывали сейчас весь обозримый мир. В морозном, подернутом маревом костра воздухе сверкали и гасли проворные искры, а все остальное замерло неподвижно и безмолвно, словно и нет ничего, кроме этого костра.
Молчали, потому что каждому было кого вспомнить и о чем погоревать. Потому что слишком устали, чтобы разговаривать. А в снегу неподалеку лежал такой же молчаливый и неподвижный мертвец. Для Меры он был ещё одним зримым напоминанием о собственных ошибках. Еще одна кровь на руках, ещё один груз на душе.
Она не знала, винят ли Кельда с Ингваром ее за необдуманные поступки, приведшие в конце концов к гибели друга. Думала, что нет, ведь ормарры относятся к смерти даже проще, чем раннды. Для тех и других смерть — лишь шаг на пути к новому. Но Мера знала не понаслышке, чувствовала собственным сердцем, которое теперь делила с нечистью, что не все мертвые хотят быть мертвыми.
Она в очередной раз поежилась, спрятала руки поглубже в широкие рукава кортела и придвинулась ближе к огню. Так близко, что на лице чувствовался почти невыносимый жар, что волокна оторочки стали тлеть потихоньку, источая неприятный запах палёной шерсти.
После того, как пролежала все утро в снегу, Мера никак не могла согреться. Казалось даже, что она умерла и сама возродилась упырем, как это обычно бывает с колдунами. О том, что все ещё жива, напоминало только слабое биение сердца и неутихающая боль. Рана будто бы горела изнутри.
Мера знала, что поможет ей избавиться от боли, исцелиться и вернуть силы, которых сейчас едва хватало, чтобы оставаться в сознании. Но воспоминания о лужах крови на полу покоев и трупах воинов были ещё слишком свежими. Ее бросало в дрожь от осознания, что набросилась на собственных людей, словно дикий зверь. Желание рвать на куски мягкую плоть, глотать, не жуя, больше и больше, упиваться силой стало в тот момент столь велико, что захватило ее полностью, не оставив место ничему человеческому. И пусть это было не ее желание, а нечисти, но она чувствовала… чувствовала все. Такую невыносимую жажду, такую ярость, что готова была сдаться. Если бы не благословенный рассвет…