Образы из видения пока ещё четко стояли перед глазами, но скоро они начнут ускользать. Ингвар зажмурился, чтобы не упустить их. Сосредоточился, снова и снова воскрешая видение в памяти. Но не пытался уловить его смысл.
Берег незнакомой земли. Высокие серые стены. Светловолосая девушка с мертвым взглядом, и он рядом с ней. Идолы чужих богов, все в трещинах, поросшие мхом. Забытые. И тень разрастается, густая и яростная. Наползает на земли до самого горизонта, погребая под собой все.
Ингвар лежал не шевелясь, хотя кожу покалывало от холода. Боялся неосторожными движением спугнуть воспоминания. С ними нужна осторожность. Нужно пережить их множество раз, но не думать пока, не искать смысл, иначе потеряются.
Эти видения посылал сам Владыка змей Сернебок. Иногда он говорил образами, иногда знаками. Чести слушать его и нести волю бога людям удостоилась лишь малая часть его последователей. Ормарры веками служили ему, а он за преданность преподносил дары: частицы собственной силы.
Время спустя Ингвар решил, что запомнил достаточно, чтобы потом рассказать о видении толковательнице. С трудом он поднялся — тело окоченело во время пророческого сна и едва слушалось. Так бывало всякий раз, когда он, желая услышать наставления, приходил на капище и принимал особый отвар.
Напротив возвышался каменный идол: суровый лик Сернебока, выточенный в черной глыбе высотой с человеческий рост сотни лет назад. Черты сгладились временем, дождями и руками ормарров, которые, как и Ингвар, приходили сюда, чтобы говорить с богом. Черный идол был центром круга, а границу капища в нескольких шагах от него обозначали камни поменьше вперемешку с обточенным волной деревянным плавником, костями и черепами жертвенных животных.
Молодой воин приблизился к идолу, возложил на холодный камень ладони и коснулся его лбом. Прошептал:
— Я стану тебе щитом и мечом, вестником твоего слова. Я исполню волю твою, ибо нет для меня никакого иного пути, и нет никакого иного бога, кроме тебя.
Змеиный Владыка ответил скрипом деревьев под порывом внезапного ветра и криками потревоженных птиц.
Ингвар натянул оставленную неподалеку шерстяную рубаху и плащ с меховым воротом. Руны, что были вырезаны на его груди, спине и руках, следовало обнажать при совершении ритуала — так Сернебок видел, кто перед ним. Два тонких шрама, бледных и едва заметных, были вырезаны и на щеках под глазами. Эти символы означали принадлежность Ингвара к числу избранных, видящих, способных общаться с богом и наделённых частицей его силы.
Ингвар вытряхнул застрявшие в волосах листья — тихо звякнули медные кольца и бусины, вплетенные в пряди — и, слегка пошатываясь после пророческого сна, двинулся к общине.
Сапоги проваливались в пружинистую лесную подстилку из бурых листьев и опавшей хвои, с каждым шагом трещали сухие ветки. Плащ то и дело цеплялся за торчащие тут и там кусты, и дорогу приходилось пробивать себе едва ли не с боем. Священный лес принадлежал Сернебоку, люди в нем не могли ничего менять по своему усмотрению.
Скоро впереди между черными от сырости стволами деревьев показалась тропа. И дальше — через несколько сот шагов — лес обрывался, открывая взору раскинувшиеся цепочкой на склонах холмов поселения. Между большими одноэтажными избами были устроены загоны для скота и пустующие ныне огороды. За поселениями берег уходил вниз крутым высоким обрывом, у подножия которого билось о скалы море.
Здесь, на открытом пространстве, всегда было ветрено. Шума волн пока слышно не было, но ветер приносил запахи солёной воды и водорослей, крики чаек, что слетались на каменистый берег на поживу. А море издалека казалось серо-синим. У самого горизонта оно сходилось с затянутым тучами небосводом, и граница стиралась в дымке за краем мира.
Ингвар плотнее закутался в плащ — ледяной ветер выдувал те малые крохи тепла, которые успели скопиться на обратном пути после ночи, проведенной под открытым небом, — и поспешил к толковательнице. Ее землянка стояла отдельно от всех, крохотная, давно уже ставшая частью природы. Тонкая струйка дыма поднималась над покрытой дёрном крышей, тут же ее подхватывал ветер и уносил прочь. Низкая глухая дверь чуть вдавалась внутрь холма — и больше ничто не напоминало о том, что это человеческое жилище.
Ингвар стукнул несколько раз по старым доскам. Дверь заскрипела и заходила ходуном.
— Входи, — донёсся женский голос, ещё не старый, но хриплый и низкий.
Внутри было темно. Тусклый свет шел только из сквозного окна в крыше над очагом. Черно-красные уголья тлели в яме в земляном полу, огороженные камнями. Рядом на плетеном из травы коврике сидела толковательница. Ее непослушные темные волосы спускались до самой земли и падали на лицо. Глаза от щек до бровей были густо раскрашены углем, словно она носила повязку. Однако, если приглядеться, в бледном свете можно было различить стежки черных нитей на веках, что сшивали глаза толковательницы.