Крики и звон вдруг затихли, только хрипы рвались из глоток ормарров и стонали раненые. За шумом в ушах Акке уловил быстрые удаляющиеся шаги.
— Не дай им уйти, — просипела Кельда, загребая руками снег в попытках встать.
Акке помедлил миг, потом сорвался с места и кинулся по истоптанному, залитому кровью снегу в погоню. Один ушел совсем недалеко, и Акке с двадцати шагов метнул ему в спину нож. Приблизился, добил и тут же побежал дальше.
Впереди за кустарником и молодыми деревьями послышался звон и вскрики. А потом — тишина. Снова шаги, но они приближалось, а не отдалялись. Акке поднял секиру к плечу и приготовился, но навстречу ему из-за поворота вышел не вражеский ратник в блестящей кольчуге и красном кафтане, а знакомая высокая фигура в сером плаще верхом на гнедой кобыле.
Ингвар убрал меч и не спеша приблизился к другу. Пятнами его и лошадь покрывала чужая кровь, с руки капало сквозь перчатку, а грудная клетка вздымались от частого и тяжёлого дыхания.
— Все? — коротко уточнил Акке.
Ингвар устало кивнул:
— Все.
Глава 32. Первый шаг
Мера следила за удаляющимися ормаррами, пока те не скрылись за ивами на другой стороне луга.
Она осталась одна среди людей, которым сызмальства внушали, что колдовство — это зло. Среди людей, которые только что своими глазами видели, на что она способна. Мера стояла к ним спиной в полной уверенности, что ещё до возвращения Ингвара будет мертва. Но это мало ее тревожило. Гораздо важнее было не дать Земовиту и остаткам его рати сбежать. Потому она с легкостью отпустила тех, кто не боялся ее, оставшись среди тех, кто должен желать ей смерти.
Однако воины то ли ещё не до конца осознали произошедшее, то ли не решались напасть. Они лишь топтались в стороне, глядели вперёд, как и она, и изредка о чем-то перешептывались. Булат также стоял на месте, подпирал широкой спиной дерево, а Ратмир бродил где-то неподалеку.
Мера опустилась в снег, привалилась спиной к дереву. Ее трясло от холода и усталости. С приходом рассвета тело словно налилось свинцом. Руки, из которых вытекло столько крови, онемели и почти не двигались, словно не ей они принадлежали. Словно это она — подсаженная нечисть в чужом теле.
Любава, видно, тоже устала. С рассветом она запряталась в глубинах души, съежилась до крохотного комка ледяной тьмы, и Мера почти не чувствовала ее. Княгиня знала, что ей нужно. Кровь. Горячая и, желательно, человеческая. Нужно только продержаться до заката, и тогда снова станет легче.
Но сейчас, при свете солнца, Мера оставалась почти человеком. Раны на ее ладонях не желали затягиваться, глаза слипались, болело все тело. Так что если бы кто-то захотел ее убить, у нее не хватило бы сил даже попытаться сбежать.
Скрипучий снег под чужими сапогами возвестил о чьем-то приближении. Мера напряжённо затаила дыхание, ожидая, что холодное лезвие вот-вот прочертит горячую полосу на ее шее.
Но Ратмир лишь опустился рядом на корточки и с искренним волнением заглянул в лицо.
— Как ты?
Мера с непониманием пригляделась к нему, выискивая спрятанный за спиной нож. Но ножа не было. Были только полоски ткани.
— Могу я чем-то помочь тебе? — снова заговорил Ратмир, так и не дождавшись ответа.
Девушка снова взглянула на ленты в его руках. Мысли отчего-то текли медленно, нехотя ворочались в тяжёлой голове. Должно быть, это сказывались сутки без сна.
Она сгребла снег, сжала его в кулаке, едва ощущая лёгкое покалывание холода. Потом выпустила бледно-красный комок и молча протянула руку Ратмиру. Тот принялся бинтовать ее, аккуратно, прямо как в день клятвы.
Мера отметила начало княжения собственной кровью и теперь пролила ее снова в надежде защитить народ, прекрасно зная, что этот день может стать для нее последним. Не от руки врага, так от рук своих же людей. Зато с чистой совестью. Ведь клятва — гораздо больше, чем просто слова, по традиции сказанные перед всеми. Клятва — это цель и смысл. То, ради чего можно умереть, но также и то, ради чего стоит жить.
Ратмир закончил с первой ладонью и подхватил вторую. Заметил:
— На запястьях затянулись, а эти нет. Почему?